Аня долго не выдержала. Её глаза сверкнули озорством. В такт мощному синтезаторному проигрышу она сделала шаг вперёд, к Славе, и, не прекращая танцевать, схватила за угол его полотенца.
— Слишком много ткани! - провозгласила она и дёрнула.
Полотенце легко развязалось и упало к его ногам.
Слава замер на долю секунды, обнажённый и уязвимый перед тремя парами женских глаз. Но стыд, казалось, сгорел в нём дотла в парилке. Вместо того чтобы закрыться, он выпрямился. И тогда все увидели его.
Его тело, благодаря плаванию, было прекрасным. Широкие плечи, узкие бёдра, рельефный пресс. А между ног, в гуще тёмных волос, - его член. Он был в состоянии полной, мощной эрекции. Длинный, почти сантиметров на двадцать, и толстый, с выраженной головкой, отлитой из темно-розового мрамора. Он раскачивался в такт его дыханию, внушительный и величественный, как знамя на древке. Слава, осознавая, что на него смотрят, не пытался его прикрыть. Напротив, он позволил ему быть частью своего танца - покачивания бёдер заставляли его член плавно раскачиваться из стороны в сторону, и это зрелище было гипнотизирующим в своей первобытной откровенности.
Я видел, как взгляд Ани скользнул вниз, и её губы растянулись в довольной, почти гордой улыбке. Света присвистнула - коротко, по-спортивному.
Теперь настала моя очередь. Я не стал ждать, пока меня разденут. Взгляд Иры, тяжёлый и оценивающий, толкнул меня к действию. Я скинул полотенце одним движением и присоединился к голому Славе в центре комнаты.
На фоне его атлетического сложения я выглядел иначе - более худощавым, жилистым. И мой член, тоже возбуждённый до предела, был другим. Он был короче, чем у Славы, примерно на те самые пару сантиметров, которые я мысленно ему всегда завидовал, но зато толще в обхвате, с ярко выраженными венами, пульсировавшими под кожей. Головка была шире, почти грибообразной. Он стоял упруго, почти горизонтально, и при каждом движении отдавал лёгкой, приятной болью напряжения.
Мы танцевали теперь уже совсем голые - два парня посреди комнаты, а вокруг нас три обнажённые девушки. ABBA пела о тоске по мужчине после полуночи, а у нас этих мужчин было двое, выставленных напоказ во всей своей животной красе. Мы двигались, и наши члены раскачивались, подпрыгивали, бились о бёдра - тяжёлые, налитые кровью свидетельства нашего возбуждения. Это был танец не просто тел, а самой плоти, самой сути мужского и женского начала, сошедших с ума от близости и свободы.
Аня пританцовывала вокруг Славы, проводя кончиками пальцев по его груди, по животу, почти, но не совсем касаясь его члена. Света сделала то же самое со мной, её сильные пальцы впивались в мои плечи, скользили по спине, спускались к ягодицам. Ира наблюдала, но её дыхание участилось, а рука бессознательно легла на её собственное бедро.
Мы были выставлены, как на витрине. Танец стал медленнее, чувственнее. Мы уже не отплясывали под хиты, а почти что занимались любовью через движение, через взгляды, через это публичное, групповое выставление себя напоказ.
Воздух стал густым, как сироп. Музыка казалась уже далёким фоном. Главным был звук нашего дыхания, шорох кожи о кожу и тяжёлое, почти зримое биение крови в наших обнажённых, готовых к чему-то гораздо большему, чем танец, телах...
Музыка смолкла, оставив после себя звенящую тишину, нарушаемую лишь нашим тяжёлым, прерывистым дыханием. Воздух в комнате был густым от пота, наливки и невысказанных обещаний. Мы стояли, обнажённые и пылающие, на краю. Взгляды говорили всё, слова были уже не нужны.
Я поймал взгляд Ани. В её тёмных, блестящих глазах читалось то же, что и у меня — понимание, что момент истины настал.
Контрабанда