натягивающих кожу вокруг ануса. И снова — жужжание, теперь совсем рядом, в самой глубине её позора. Вибрация проходила прямо внутрь, вызывая мурашки и новый приступ тошноты. Она лежала неподвижно, слезы текли по ее лицу. Она отдала ему всё. Каждый сантиметр. Каждую тайну. Каждый последний островок стыда. Теперь её тело было не просто голым. Оно было готовым к употреблению.
Триммер замолчал. Наступила тишина, густая и тяжёлая.
— Всё, — прошептал он. — Всё, мама.
В его голосе не было облегчения. Только та же пустота, что и у неё. Работа была сделана. Приказ выполнен. Они перешли ещё одну черту, за которой уже не было ничего человеческого.
Эмили села, подтянув колени к груди, и обхватила ноги руками — так, будто пыталась сделать себя меньше, компактнее, менее заметной в этом белом, стерильном пространстве, где каждое дыхание, каждый шорох кожи о матрас записывался камерами. Она держалась за лодыжки, пальцы слегка впивались в плоть, будто пытаясь удержать реальность — хоть какую-то. Том сел рядом, не прикасаясь, но и не отдаляясь, как будто между ними уже не было воздуха — только тихое, общее дыхание, только тепло, исходящее друг от друга, несмотря на страх.
Он непроизвольно бросал на неё короткие взгляды — мимолётные, будто случайные, но в них уже не было прежнего стыда, а что-то новое, почти невольное: она была прекрасна. Даже сейчас. Даже здесь. Голая, с синяками на запястьях, с припухшими губами и следами слёз на щеках. Её лицо — с выдающимися скулами, с зелёными глазами, в которых ещё не погас огонь, с чёрными волосами, растрёпанными, но блестящими — казалось вырезанным из камня рукой мастера, который знал, что такое женская красота. Её грудь — небольшая, но упругая, с розовыми сосками, чуть потемневшими от возбуждения и холода — прижималась к её коленям, и каждый её вдох заставлял её чуть подниматься и опускаться, как волна. Её ноги — стройные, подтянутые, с лёгким загаром на голенях, с аккуратными ступнями — были напряжены, но не дрожали. Она держалась.
И вдруг Том тихо, почти шёпотом, не глядя на неё, спросил:
— Мам... они найдут нас?
Эмили не повернула головы. Она смотрела в угол ниши, где мерцала красная точка камеры, и в её голосе не было лжи — только решимость, как сталь под ржавчиной:
— Да, солнышко. Тётя Клэр и дядя Марк приложат все усилия, чтобы найти нас.
Они сидели ещё долго — не обнимаясь, не разговаривая, просто были. Иногда перебрасывались фразами — короткими, как искры в темноте:
— Ты дрожишь?
— Нет... ты?
— Немного...
— Я тоже...
Потом Том заёрзал. Зажал бёдра.
— Мам... мне надо...
Она кивнула.
— Иди.
Он подошёл к унитазу, сел на корточки — не как взрослый, а как маленький мальчик — и помочился. Звук был громким, отчётливым, как всегда в замкнутом пространстве. Когда он закончил, встал, нажал на клавишу. Вода хлынула — мощно, безжалостно.
Потом — Эмили.
Она встала, подошла к тому же месту, медленно опустилась на корточки.
— Том... отвернись, пожалуйста...
Он мгновенно отвернулся — не из стыда, а из привычки, выработанной еще в том мире, где есть границы приличий.
Когда она закончила, встала, подошла к нему — и положила руку на его плечо.
— Том... нам надо помыться.
Он посмотрел на неё.
— Зачем?
— Потому что мы не должны запускать себя. Потому что грязь — это слабость. А мы обязаны быть сильными. Обязаны выжить.
Она подвела его к крану — узкой, вмурованной в стену трубе с блестящим хромированным носиком. Вода хлынула — прохладная, но не ледяная. Эмили первой подставила руки. Потом — лицо. Волосы. Пригнулась, пустила струю по плечам, по спине, по
Перед сессией