— Ну, раздвинь же наконец свои чертовы ноги, — прошептала она сама себе, как приказ, и её тело послушалось. Колени согнулись, ступни упёрлись в матрас, и она развела бёдра в стороны. Воздух бункера, коснулся самой интимной части её тела — обнажённой, уязвимой, уже лишённой всякой тайны после сегодняшнего дня. Теперь ей предстояло пережить ещё большее унижение.
Она повернула голову к сыну. Он сидел на коленях, сжав в руке триммер, и смотрел на неё с таким ужасом, будто она просила его ударить её ножом.
— Начинай, — сказала она просто.
Он не двинулся. Его взгляд метнулся от её раскрытого лона к её лицу и обратно.
— Я... не могу... — выдавил он.
Тогда Эмили заговорила. Не повышая голоса, монотонно, выкладывая перед ним голые, страшные факты их нового существования, как раскладывают инструменты для пытки.
— Если ты не сделаешь это, Том, он придет. Он возьмет шокер. И ударит тебя. По яйцам. Не один раз. Столько раз, сколько волосков он найдет на мне завтра. Ты помнишь, как это было? Как сводит всё тело? Как хочется кричать, а не получается?
Она видела, как он вздрагивает, как его лицо белеет. Она продолжала, безжалостно.
— А потом он ударит меня. По клитору. По самой чувствительной точке. И будет бить, и бить, пока мы не потеряем сознание от боли. А потом очнемся — и он начнет снова. Потому что он не позволит нам умереть, Том. Он не даст нам такой роскоши. Он будет нас пытать. Долго. Мучительно. Дни, может быть, недели. До тех пор, пока мы сами не будем умолять его позволить нам выполнить то, что он приказал. Но тогда будет уже поздно. Тогда он уже получит то, что хочет — нашу боль. Наши крики и мольбы.
Голос её сорвался, но она, пересилив спазм, заставила себя выдохнуть и зашептала:
— Пожалуйста, сынок. Пожалуйста. Я умоляю тебя. Давай просто сделаем то, что он сказал. Сейчас. Пока он не вернулся. Пока у нас ещё есть этот маленький, ужасный выбор. Пожалуйста, Том. Пожалуйста, возьми и побрей меня. Чтобы он не сделал с тобой того, чего я не переживу.
Слёзы текли по её вискам и капали на грязный матрас. Она не пыталась их смахнуть. Она просто лежала, раскрытая, голая и сломленная, и смотрела на сына взглядом, в котором смешались бездонная любовь, смертельный стыд и мольба о спасении через самое страшное падение.
Её слова, холодные и безжалостные, как бетонные стены, наконец до него дошли. Он увидел не абстрактный ужас, а конкретную цепь событий: её крик, свою агонию, их бесконечную пытку. Его пальцы сжали триммер так, что костяшки на пальцах побелели. Он кивнул. Один раз. Коротко, как отрубая что-то внутри себя. Потом, не глядя ей в лицо, он перевел взгляд туда, куда ему было приказано. Он щелкнул кнопкой. Триммер загудел — простой, будничный звук, который теперь означал, что отступления нет.
И он, рыдая, но не останавливаясь, поднёс жужжащую головку к её лобку, чтобы начать. Но он замер в сантиметре от кожи, его рука дрожала.
— Как... — его голос сорвался на хрип, —. ..как это делать, мама?
Эмили закрыла глаза. Каждое слово теперь было инструкцией к её собственному уничтожению. Она заговорила ровно, методично, как врач на консультации, если бы врач находился в аду.
— Сначала лобок. Держи кожу натянутой. Левой рукой. Проводи против роста волос. Короткими движениями. Не дави.
Она чувствовала, как его дрожащие пальцы коснулись её кожи выше лобковой кости, натянули её. Потом прикосновение. Лёгкое щекотание, затем ровный гул, срезающий первые пряди тёмных волос. Они
Рекламных агентов просим не беспокоить