Его член, казался неестественно крупным и напряжённый для его хрупкого телосложения, и стоял твёрдым, пульсирующим стержнем. На нем проступала сеть синеватых вен под тонкой, натянутой кожей. Головка, полностью открытая и раздувшаяся, имела насыщенный багрово-лиловый оттенок, а из узкой щели уретры на самом кончике медленно, предательски, вытекала и росла крупная, прозрачная капля предсеменной жидкости. Она дрожала, отражая тусклый свет, готовая вот-вот скатиться по напряжённому стволу. И Эмили, с ледяным ужасом в груди, вспомнила: укол. Тестостерон. «Чтобы его маленький дружок заработал в полную силу». И он уже был готов работать. На полную.
Раздалось шипение гидравлики — тихое, но неумолимое, как дыхание зверя, проснувшегося после короткого сна, — и массивная дверь бункера отворилась. Виктор вошёл, держа поднос: две миски с овсяной кашей — густой, с кусочками яблока и банана, посыпанной корицей, — и две чашки компота из сухофруктов, тёплого, с лёгкой кислинкой. Он поставил поднос на пол под решёткой.
Том проснулся от звука шагов — не резко, а с той тревожной, звериной настороженностью, которая теперь была в нём постоянно, как дыхание; он сел, прижался к матери, впился пальцами в её бедро, будто она была спасительным островом в бурном море.
Виктор усмехнулся — не злобно, а с той лёгкой иронией, с которой смотрят на щенка, впервые вставшего на лапы:
— Доброе утро. Надеюсь, хорошо отдохнули.
Эмили собрала всё, что осталось в ней после ночи, — не силы, нет, их не было, а волю, тонкую, как нить паутины, но ещё не порванную, — и, не отводя взгляда от Виктора, тихо, но чётко, с той интонацией, которую она использовала, договариваясь с директором школы, с банком, с врачом, когда дело касалось сына, сказала:
— Отпустите нас. Мы никому не скажем. У меня есть деньги — я откладывала на колледж сыну, каждый месяц, с первого дня его рождения, у меня есть счёт, я отдам вам всё. Тому надо учиться... у него завтра школа...
Виктор даже не усмехнулся. Он рассмеялся — коротко, сухо, как будто услышал не мольбу, а анекдот.
— Мне не нужны твои деньги, разве ты еще не поняла? — Сказал он, голос стал тише, но твёрже, как сталь, закалённая в масле. — А школа... школа... ты сама научишь его всему, что ему надо знать в жизни. Ты сама станешь его единственным учителем. Первым и последним.
Затем — без паузы, он подошёл к решётке, открыл замок, шагнул внутрь камеры и достал из-за пояса шокер — не тот, что использовал вчера, а другой: крупнее, с массивной резиновой рукоятью, с двумя медными электродами на расстоянии примерно трёх сантиметров друг от друга; он нажал на кнопку, и между электродами возникла дуга: яркая, синевато-фиолетовая, с чётким, пульсирующим треском, как миниатюрная молния, и в воздухе мгновенно запахло озоном — острым, металлическим, как после грозы.
— Для начала, — сказал он, не повышая голоса, но так, что каждое слово врезалось в тишину, как гвоздь, — ты бы занялась сыном. Посмотри — у него проблема. И у этой проблемы есть два решения: либо его член через пятнадцать секунд оказывается в твоей пизде... либо я ему поджарю яйца шокером, и ты их потом съешь. Выбор за тобой.
Он посмотрел на часы на запястье — цифровые, с чёткими цифрами:
— Время пошло.
Эмили не закричала. Не заплакала. Не хаос мыслей, не паника, не мольба — а остановка - все мысли остановились. Материнский инстинкт полностью управлял ей. Просто осознание, без размышлений. Без борьбы. Сопротивление бессмысленно. Каждая секунда — это риск для него. Каждое слово
Изменила мужу