крики не сорвут ему голос, а кости сломаются от конвульсий. Виктор не убьёт его сразу. Он растянет это. Превратит в долгую, изощрённую агонию. И заставит её на это смотреть.
Желудок Эмили сжался. По спине побежала ледяная полоса пота. Она не просто боялась за него. Она видела это внутренним взором. Четко, как киноленту. Его дергающееся тело. Его перекошенное, залитое слюной и слезами лицо. И его взгляд, остекленевший от боли, но в последней, отчаянной искре сознания полный невыносимой мольбы — мольбы к ней, к маме, остановить то, что она остановить не в силах. Этот немой крик был бы страшнее любых слов.
И она поняла. Поняла с леденящей, беспощадной ясностью, против которой не было никакой защиты.
Ей придётся сделать это. Сейчас. Она должна попросить его. Сейчас. Сейчас же. Нельзя откладывать, нельзя надеяться на чудо, нельзя прятаться за "потом". Каждая минута промедления — это предательство. Это добровольное подписание приговора собственному ребёнку.
Откладывать было нельзя. Нельзя было надеяться, что Виктор передумает или забудет. Время шло и момент, когда он приложит этот чёрный пластиковый корпус к яичкам её сына и нажмет кнопку, неумолимо и неотвратимо приближался
Ей придётся лечь перед ним. Раскрыться. Показать ему всё то, что мать никогда не должна показывать сыну. И заставить его взять в руки этот чёртов триммер, поднести к её телу, к самым интимным, самым сокровенным местам... и сбрить. Сбрить все дочиста. Уничтожить последние остатки стыда и границ между ними. Это было чудовищно. Невыносимо.
Стыд поднялся в ней волной, горячей и тошнотворной. Он жёг изнутри, как кислота. Она чувствовала, как горит лицо, как сжимается горло. Ей хотелось вжаться в стену, исчезнуть, умереть — лишь бы не делать этого. Лишь бы не подвергать сына такому.
Но рядом сидел он. Её мальчик. Её сын. Её Том. И к нему был уже приставлен невидимый шокер. Оставалось лишь нажать на спуск. И она — своим бездействием, своей трусостью — становилась тем, кто нажимает.
Откладывать было нельзя. Прятать глаза — преступно. Сейчас или никогда. Выжить — или позволить сыну сгореть в агонии из-за её чертового стыда.
Эмили медленно, с трудом, как будто её суставы были заржавевшими, подняла голову. Она перевела взгляд с триммера на лицо сына. Её губы задрожали. Воздух, который она вдохнула, был тяжёлым, словно наполненным свинцовой пылью.
— Том... — её голос прозвучал хрипло, едва слышно, словно её горло было перетянуто колючей проволокой. Это было не слово. Это был стон. Стон перед прыжком в бездну.
Она сделала судорожный вздох.
— Том, — снова позвала она. Её голос уже не дрожал. В нём была та же пустота, что и в её взгляде. — Возьми триммер.
Том медленно, как во сне, поднял на неё глаза. В них не было понимания, только глухой, животный страх.
— Мама... — прошептал он, и это слово прозвучало как последняя молитва.
— Возьми его, — повторила она, и в её тоне появилась сталь, она должна, обязана, как мать дать сыну опору хотя бы в виде своей решимости, хотя внутри ее разрывало от отчаяния. — Сейчас же.
Её рука, всё ещё дрожа, схватила чёрный пластик и сунула его ему в ладонь. Его пальцы сжались вокруг него бессильно, как будто это была змея.
Она отодвинулась к центру матраса, её движения были выверенными, лишёнными всякой стыдливой нерешительности. Стыд был роскошью, которую они больше не могли себе позволить. Она легла на спину. Холодная, протертая ткань матраса мгновенно прилипла к её потной коже. Она зажмурилась на секунду, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а в ушах стоит звон. Потом открыла глаза и
Я проиграл свою жену