Эмили лежала, растянутая как на дыбе, ощущая всем телом вибрацию мотора. Она чувствовала рядом мелкую, непрекращающуюся дрожь Тома, слышала его сдавленные, сиплые всхлипы сквозь скотч. Она не могла пошевелиться, не могла издать ни звука, не могла даже шепнуть ему: «Все будет хорошо». Не было ничего, кроме тьмы, удушающего страха, жгучей боли в мышцах и леденящего душу осознания того, что это конец.
А Виктор тем временем покрутил регулятор на магнитоле. Зазвучала тихая, мелодичная песня о любви. «...you don’t have to say you love me... but just be close at hand...». Он откинулся на сиденье и спокойно повел машину по направлению к дому, к своему прекрасному дому с идеальным садом, где глубоко под землей их ждал уже подготовленный бункер.
Она ничего не видела. Абсолютно. Грубая ткань мешка впивалась в веки, а плотная лента скотча по линии шеи и висков гарантировала, что даже проблеска света не будет. Ее мир сузился до звуков.
Ровный, мерный гул мотора. Вибрация, которая проходила через весь ее организм, становясь фоном этого нового, ужасного существования. И поверх — тихая, мелодичная песня. Женский голос пел о любви, о потерянном счастье, о нежных прикосновениях. Эта сладкая, липкая мелодия, льющаяся из динамиков, была невыносимой пыткой. Она резала слух чудовищным диссонансом, насмешкой над тем, что происходило здесь, на полу. Каждая нота вбивала в сознание простую, неопровержимую истину: тот, кто это сделал, кто с такой жестокостью обрубил их жизнь, был спокоен. Абсолютно. Он слушал музыку.
Мысли метались в паническом вихре, не находя выхода. Том. Где Том? Она почувствовала его дрожь. Он был жив. Он был здесь. И он так же, как и она, лежал связанный в этой тьме. Материнский инстинкт рвался наружу — крикнуть, успокоить, защитить. Но ее рот был наглухо заклеен. Скотч впивался в губы, и любая попытка издать звук заканчивалась удушающим давлением и собственным хриплым, сиплым дыханием, которое было слышно только ей. Она не могла даже просто назвать его имя.
Ужас душил ее. Животный страх перед болью и насилием, страх неизвестности. Куда их везут? Что с ними сделают? Но самый глубокий, самый холодный ужас, от которого перехватывало дыхание и сводило желудок, был страх за Тома. Не за себя. Что он хочет сделать с ним.
Она попыталась дернуться, но наручники только сильнее впились в запястья. Каждое движение отзывалось резкой болью. Бессилие охватило ее, липкое и тошнотворное. Она была сильной женщиной, она одна поднимала сына, справлялась с трудностями. Но здесь, сейчас, против этой расчетливой, безжалостной силы, все ее умения, вся ее любовь оказались абсолютно бесполезны. Она была просто куском мяса, грузом, который везут в неизвестном направлении.
Гул двигателя — ровный, монотонный, вибрирующий через пол прямо в позвоночник. Каждое колебание — удар по нервам. Но хуже всего — песня. Женский голос. Мягкий. Тёплый. Нежный. «...I close my eyes and dream of you...». Песня о любви. О страсти. О ласке. О том, как два человека находят друг друга в этом жестоком мире. Каждая нота врезалась в сознание, как нож. Тот, кто делает это - слушает музыку. Он не торопится, не нервничает, он наслаждается.
Мотор заглох, и наступила оглушительная тишина. Эмили замерла, ее слух, обостренный до предела, ловил каждый звук. Скрип открывающейся двери водителя. Тяжелые, размеренные шаги по бетонному полу гаража. Потом — скрежет поворачиваемого ключа и мягкий щелчок открывающейся двери. Шаги, удаляющиеся вглубь, и снова тишина.
Он ушел? — пронеслась безумная надежда, но тут же была раздавлена холодным рассудком. Нет. Это не то место, откуда уходят.
Моя мать превратилась в блядь.