смешивалась с кровью из разбитой губы.. — Отпустите нас! Пожалуйста! Возьмите деньги, машину, что угодно! Отпустите моего сына!
Ее глаза метались по помещению, выхватывая пугающие детали: стальные кресла, напоминающие гинекологические с подпорками для ног, железный шкаф у стены, скамейка с проушинами в которые уже были продеты ремни, наконец, самого Тома, лежащего в нескольких шагах с мешком на голове. Увидев его, ее истерика достигла пика.
— Том! Том, я здесь! — закричала она, поворачиваясь к Виктору, ее лицо было искажено отчаянием и ненавистью. — Только тронь его, и я тебя убью! Слышишь?! Я тебя убью!
Она попыталась вырваться, рванула вперёд — и повисла на руках. Боль пронзила до ключиц, до шеи. Она вскрикнула снова, но не от боли — от бессилия, но Виктор просто отступил на шаг, наблюдая за ней с холодным, почти научным интересом, будто изучая реакцию подопытного животного. Ее крики отскакивали от голых бетонных стен, возвращаясь к ней жалким, беспомощным эхом. Ее угрозы повисли в стерильном воздухе, не достигнув цели. Она была абсолютно, полностью в его власти, и ее крик был последним, отчаянным выдохом того мира, где такие слова имели значение.
— Пожалуйста... — уже тише, почти шёпотом, но с такой концентрацией отчаяния, что каждый звук дрожал. — Он мой сын... Он просто хочет домой...
Виктор развернулся и тем же неторопливым шагом подошел к Тому, который забился в комок на холодном полу. Эмили закричала, ее голос сорвался в истеричный визг — Нет! Не трогай его! Отойди от него!
Он проигнорировал ее. Его движения были выверены и безжалостны. Он сорвал скотч с шеи Тома, и холщовый мешок отпал, открыв бледное, залитое слезами и перекошенное ужасом лицо. Том зажмурился от яркого света, его маленькое тело сотрясала мелкая дрожь. Затем Виктор взял его за подбородок, крепко сжал и резко дернул скотч с губ. Том вскрикнул от боли и судорожно, жадно глотнул воздух.
Виктор быстро разрезал скотч, скреплявший ноги Тома, снял браслеты с лодыжек. Раздался щелчок - наручники расстегнулись. На мгновение Том не понимал, что произошло, просто глядя на свои освобожденные, но онемевшие запястья.
— Том! — крикнула Эмили, и в ее голосе была не только надежда, но и дикий, всепоглощающий страх.
И тогда инстинкт сработал. Том, не думая, не глядя на человека, стоявшего над ним, рванулся с места. Он не побежал к двери — этот шанс был призрачным. Он бросился к единственному островку безопасности в этом аду — к матери. Он врезался в нее, обхватил ее руками, прижимаясь лицом к ее груди, и разрыдался — не тихими всхлипами, а глухими, захлебывающимися рыданиями полного отчаяния.
Эмили изогнулась, пытаясь хоть как-то прикрыть его своим телом, ее связанные руки были высоко подняты над головой. Она прошептала сквозь слезы, слова путались и теряли смысл — Тихо, солнышко, тихо... все хорошо... мама здесь... — Но ее собственное тело дрожало не меньше его, и каждое ее слово было ложью, которую они оба слышали. Она не могла его обнять, не могла даже по-настоящему прикоснуться к нему. Она могла только чувствовать как дрожит его тело и осознавать, что не в силах его защитить. Это осознание было горше любой физической боли.
Виктор подошел к Эмили. Щелчок наручников прозвучал как выстрел. Острая боль хлынула в онемевшие руки, и Эмили, не удержав равновесия, грузно рухнула на колени на холодный бетон. Она инстинктивно обхватила онемевшие запястья, пытаясь вдохнуть сквозь спазм.
В это время Виктор, не проявляя ни малейшей спешки, подошел к стальному шкафу, достал большой черный полиэтиленовый мешок для строительного мусора и бросил его на пол
Танюшка-Игрушка