перед ней. Звук шуршащего пластика был до жути обыденным.
— Раздевайтесь, — произнес он тихим, ровным голосом, в котором не было ни злобы, ни угрозы, лишь холодный четкий приказ. — Одежду в мешок.
Воздух вырвался из легких Эмили, словно от удара. Она застыла, не в силах пошевелиться. Ее разум отказывался воспринимать эти слова. Она подняла на Виктора глаза, полые от ужаса, ища в его взгляде хоть намек на человечность, на шанс.
— Нет... — прошептала она, ее голос дрожал. — Пожалуйста... он мой сын... не при нем... Не заставляйте меня...
— Одежду. В мешок, — повторил Виктор с той же ледяной методичностью. Он не повысил голос, не сделал угрожающего жеста. Но его неподвижная поза, его спокойный, ничего не выражающий взгляд были страшнее любой крика. Он не требовал, он констатировал неизбежность. И в этой тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Тома, Эмили с ужасом поняла, что у нее нет выбора. Что каждое «нет» будет стоить ей или ее сыну боли, и в конечном счете все равно закончится тем же. Это была не просьба. Это был приговор.
Секунды тянулись, превращаясь в вечность. Эмили и Том застыли, словно пара кроликов перед удавом. Их тела напряглись, воля была парализована ужасом перед предстоящим унижением. Они не двигались, надеясь, что этот кошмар пройдет как-то сам собой, как страшный сон.
Он не прошел.
Виктор не стал повторять. Он просто сделал шаг в сторону Тома. Его рука с шокером взметнулась. Раздался тот самый сухой, щелкающий треск, и Том вскрикнул — коротко, пронзительно — и затрясся, падая на пол.
— НЕТ! — вырвался вопль из горла Эмили, в котором было все — и ярость, и отчаяние, и животный страх. Она бросилась к сыну, накрыв его своим телом, как щитом, хотя и понимала всю бесполезность этого жеста. Она прижимала его дергающееся в конвульсиях тело, рыдая и гладя его по голове. — Прости, прости, солнышко, прости...
Виктор стоял над ними, бесстрастный, как робот. Он не торопился. Давал конвульсиям стихнуть, давал страху достичь своей пиковой точки.
— Одежду. В мешок, — прозвучал его голос с прежней, леденящей душу тишиной. Никаких эмоций. Просто констатация.
Эмили подняла на него взгляд. Слезы текли по ее лицу, но в них теперь не было мольбы. Было лишь пустое, бездонное отчаяние. Она увидела в его глазах не злость, а холодную готовность повторить процедуру снова и снова, пока его приказ не будет исполнен. И она поняла. Поняла, что ее стыд, ее достоинство, ее личность — все это ничего не стоит против одного щелчка шокера, направленного в ее сына.
Она медленно, будто ее конечности были налиты свинцом, поднялась с пола. Ее пальцы дрожали так, что она с трудом расстегнула первую пуговицу на блузке. Потом вторую. Она не смотрела на Виктора, не смотрела на Тома. Она смотрела в пустоту, пытаясь мысленно отключиться, уйти от себя.
Том, придя в себя, с ужасом смотрел на мать. Он видел, как ее пальцы скользят по пуговицам, как она, рыдая, стягивает с себя блузку и бросает ее в черный, шуршащий мешок. Его собственное тело пронзила новая, странная дрожь — дрожь стыда и предательства. Но память о боли, о диком спазме мышц была сильнее. Он, всхлипывая, отводя взгляд, начал стаскивать с себя футболку. Его маленькие, худые руки тряслись, он путался в ткани, но делал это, повинуясь инстинкту самосохранения, который кричал ему — Подчинись, и боль прекратится.
Они раздевались молча, под холодным, наблюдающим взглядом Виктора, и каждый сброшенный предмет одежды был еще одним шагом вглубь этой новой, ужасной реальности, где они были уже
Кира и максим:знакомство