Но в её голове не гудели мысли — стоял только холодный, неумолимый приговор — правила: не подчиниться, не выполнить их — значит сделать его боль своей виной. А его шёпот «я тебя люблю» звенел в ушах громче любого приказа Виктора, превращаясь в самую страшную пытку. Любовь к сыну стала тем крючком, на котором она теперь вечно висела, обнажённая и беспомощная.
Она медленно перекатилась на спину. Холод матраса коснулся её разгоряченной кожи. Каждое движение было тяжелым, как будто её конечности были отлиты из свинца. Её колени согнулись, ступни упёрлись в матрас. Она взялась руками под колени, пальцы впились в собственную плоть, и с тихим, сдавленным звуком, похожим на стон, развела бёдра в стороны, обнажив перед сыном свою гладкую, влажную, только что использованную вульву, из которой ещё сочилась его же сперма.
Губы её задрожали. Воздух, который она втянула в лёгкие, обжёг их. Она не могла поднять на него взгляд. Она зажмурилась на секунду, собрала остатки воли, и голос, который прозвучал, был не её голосом — это был хриплый, надтреснутый шёпот человека, у которого отняли всё, кроме возможности дышать.
— Том... прости... — она сглотнула комок, —. ..мы должны. Он приказал. После... после этого. Ты должен... вылизать. Всё. Дочиста. Пожалуйста.
Том не ответил. Он понял.
Медленно, он перевернулся на живот, сместился ниже, и оказался между её ног — лицом к её лону, к той самой плоти, из которой вышел, к той самой дырочке, что теперь была его обязанностью, его долгом, его миром.
Он посмотрел на неё.
Малые губы — распухшие, тёмно-розовые, блестящие от смеси её смазки, его спермы и тонкой струйки, всё ещё сочащейся из глубины; клитор — набухший, обнажённый, пульсирующий под кожей; вход — слегка приоткрытый, тёплый, как устье пещеры после дождя.
Он коснулся губами — сначала всухую, как поцелуй ребёнка, целующего маму на ночь, потом — языком: сначала по краю, по верхней границе малых губ, потом — внутрь, между ними, осторожно, как будто боялся обжечься, и тут же — всасывающее движение: губы сомкнулись вокруг одной губки, и он начал сосать — не грубо, но глубоко, как сосут младенцы сосок, с полной отдачей, с инстинктом, с памятью тела, и его язык — мокрый, горячий, настойчивый — прошёл по всей длине расщелины, сначала вверх до клитора, потом вниз, вглубь, к самому входу, и внутрь, насколько мог, нащупывая остатки своей спермы, и всасывал — глоток за глотком, не морщась, не останавливаясь, как будто питался ею, как будто возвращался в то место, где был до всего этого, где был в безопасности, где был одним целым с ней, и его пальцы впились в её бёдра, его дыхание участилось, и он лизал — свою маму, ее вкус, ее тепло. И из неё снова потекла влага — прозрачная, с перламутровым оттенком, и он вылизывал ее, не останавливаясь, пока кожа под его губами не стала гладкой, блестящей, чистой, как велел Виктор, и только тогда — когда последняя капля исчезла, когда последний след их соития был удалён, — он медленно отстранился, и поднял на неё глаза — уже не потерянные, а напряжённые, голодные, живые.
Она улыбнулась. Едва заметно. Потому что он ещё здесь. И это — всё, что им осталось.
Глава 7. Первое нарушение.
— Малыш, давай поедим, — сказала Эмили, голос был ровным, почти будничным, как если бы они сидели за кухонным столом в воскресное утро, — нам нужны силы.
Она взяла миски с овсянкой, протянула одну Тому, вторую поставила перед собой на матрас, потом села, подогнув ноги под себя, как
Маньяк пенсионер