взять, войти, потому что правило не только для неё — оно для них. Но тут же мысль: "Виктор предусмотрел и это! Он сам ей сказал — ты мать и ты должна следить". И она все провалила, из-за своего чертового стыда, апатии... это была всецело ее вина.
Она представила: Виктор за монитором, с чашкой кофе, с безупречной улыбкой, смотрит на эту запись — она, с раздвинутыми ногами, пятнадцать секунд, двадцать, тридцать, сорок пять... Виктор уже в бункере, в их камере — он жмёт кнопку — Том кричит, корчась на полу, с шокером у яичек, с дымом от перегревающейся плоти, и всё это — её вина, потому что она стыдилась, потому что она прятала взгляд, потому что она думала о себе, хотя единственная её задача — спасти сына, и теперь...
— И ты всё это время просто сидел и жрал кашу? — вырвалось у неё, и в этом звучало не требование ответа, а хриплый стон бессилия, горечи и ярости, обращённой на саму себя, на него, на всю эту чудовищную реальность. И тут же, без паузы, она возобновила движение, ещё яростнее, ещё отчаяннее, как будто физической яростью могла стереть минуты их преступного бездействия. — Просто сидел?!
Она больше не говорила. Только двигалась. И пока она прыгает, пока её пизда принимает его, пока он внутри — он жив.
Но его тело, напряжённое до предела страхом, её движениями и её криком, уже достигло точки невозврата. Он не мог больше контролировать это — даже под страхом неминуемого наказания. Нервный, резкий толчок его бёдер вверх, его пальцы, впившиеся в её плоть, и внезапная, судорожная тишина, на мгновение остановившая его дыхание. Потом — глухой, сдавленный стон, и его член, всё ещё глубоко внутри неё, пульсировал выплёскивая в её лоно новую, горячую порцию спермы. Он кончил, не в экстазе, а в приступе животной паники.
Эмили, не говоря ни слова, с тихим стоном отчаяния соскользнула с него. Её движения были лишены всякой грации. Она перевернулась на спину, снова раздвинула ноги в том знакомом, унизительном жесте, и уставилась в потолок, ожидая неизбежного.
Но и Том не замер в панике. В его глазах, ещё влажных от слёз, вспыхнула новая, отчаянная решимость. Он сам, без приказа, сместился вниз, опустился на колени между её бёдер и прижался лицом к её лону. Его движения были уже не робкими, а сосредоточенными, методичными, почти яростными. Он не просто исполнял правило — он пытался загладить свою вину, стереть свою слабость, доказать ей и самому себе, что он может быть полезен, что он не просто обуза. Его язык работал тщательно, без пропусков, вылизывая каждую складку, каждый намёк на влагу, всасывая остатки своей же спермы, смешанные с её соками. Он вылизывал её пизду так старательно, как будто чистотой этого места мог откупиться от грозящей им обоим кары.
Эмили лежала. Не чувствуя боли. Не чувствуя стыда. Чувствуя опустошение — не физическое, нет, тело ещё горело от трения, от спермы, от слюны, — а ментальное, как после мощного разряда: все мысли о побеге, о связи с внешним миром, о Клэр, о Марке, о школе, о завтрашнем дне — исчезли. Их вытеснила одна: мы не успели.
Не он не успел. Она. Из-за её стыда. Из-за того, что она прятала взгляд, когда должна была смотреть. Она смотрела в потолок, на красную точку камеры, и думала не о свободе. А о том, выдержит ли он первый удар шокером по яичкам. И если вдруг чудесным образом все обойдется, то готова ли она — снова
Тимур и его команда I. Часть 1. Знакомство