разговор о математике. А я осталась на коленях, с солёной горечью чужого семени в горле и осознанием: вот она, моя новая работа. Не драма, не трагедия. Конвейер. Безличный сброс напряжения для уставших от отпуска мужчин. Удивительно не то, что я это делала. Удивительно, насколько это было… обыденно. Как почистить зубы.
Утро принесло не боль, а холодный свет операционной. Хирург -тот самый «скульптор» -сделал своё дело быстро и эффективно. Я была под местным наркозом, но чувствовала давление, растяжение, жгучую боль, когда под кожу груди закачивали силикон. Это было не так больно, как ожидалось. Было технично. Как ремонт машины. Потом уколы в губы, чтобы сделать их пухлее. И татуировщик, который без лишних слов вывел над моей лобковой костью маленький, но отчётливый иероглиф -по словам Кхан, он означал «послушание».
Мне дали отдохнуть пару дней. Не из милосердия. Чтобы не было отёков перед следующими клиентами. Я лежала на своей койке, тело гудело от боли и химии, и наблюдала. Наблюдала за Кармен.
Это было шоу. Когда в комнату заходил очередной заказчик, особенно тот, что любил грубую силу, Кармен преображалась. Её движения становились размашистыми, вызывающими. Она скакала на них, её мощные бёдра двигались с такой животной, почти яростной энергией, что казалось, она не принимает, а завоёвывает. Её огромный, тёмный член, обычно вяло свисающий, в эти моменты вставал колом, напряжённый и влажный, будто участвуя в этом диком танце подчинения-доминирования. Она стонала громко, неестественно, её крики были вызовом всему миру. Клиенты выходили от неё измотанные, восхищённые и немного напуганные.
Но после... После сеанса, когда клиент уходил, а дверь закрывалась, Кармен возвращалась в комнату другая. Она шла в душ, смывая с себя пот, лубрикант и чужую сперму, а потом выходила и просто стояла посреди комнаты, голая, великолепная и разбитая. Её тело, это произведение искусства насилия, блестело. Длинные чёрные волосы были мокрыми и тяжёлыми. Большая, силиконовая грудь тяжело дышала. Узкая талия, переходящая в невероятно крутые ягодицы -всё было идеально и мертво. И по её щекам, сквозь слой водостойкого макияжа, текли слёзы. Тихие, безрыдательные. Она не пыталась их скрыть. Она просто стояла и плакала, глядя в одну точку, а её могучий член, символ её позора и оружие, теперь был просто жалким, сморщенным придатком к этому прекрасному, изуродованному телу.
И вот в эти моменты, когда её защитная ярость спадала, она делилась. Не историями. Планами.
Она садилась на пол рядом с моей койкой, её кожа всё ещё была влажной и холодной, пахла дешёвым мылом и отчаянием.
— Скопила немного денег, -шептала она, её голос был хриплым от слёз и ненависти. -Не все отдаю Кхан. Есть человек… в порту. Может сделать паспорт. Фальшивый, но хороший.
— Потом найду их, -её глаза загорались ледяным огнём. -Тех, кто это сделал. В Рио. Сожгу их дома. Но не просто. Отвезу их в то же место. И сделаю с ними… то же самое. Месяц. Два. Пока они не начнут кончать, когда их будут трахать их же друзья. Пока их мозг не сломается.
— А потом… -она замолкала, и в её взгляде появлялось что-то почти мечтательное, но от этого ещё более жуткое, -…потом я куплю дом. У моря. И буду стрелять из окна в каждого мужчину, который пройдёт мимо.
Два месяца в аду Кхан -это не время. Это процесс. Мое тело перестало быть телом. Оно стало выставкой, галереей уродств и знаков собственности.
Грудь: Силикон прижился. Теперь это две твердые, неестественно круглые и высоко посаженные полусферы. Они не колышутся -они джиглят, как мячики, при каждом шаге. Соски, украшенные серебряными кольцами, постоянно
Валентина Александровна