я не знаю о том, что вы тут снова замышляете? Ничего не хотите мне рассказать?
«Вот и всё, - подумал Павел. – Раз она заговорила на эту тему, значит начальство не просто в курсе, а решило напоследок выставить меня злостным нарушителем, а это пипец, без вариантов. И ведь знают прекрасно, что я молчать не стану, и пацанов под монастырь не подведу! Ну что ж, - как-то даже спокойно и легко решился он на признание, - вот вам моя чистуха...».
— Вы ошибаетесь, госпожа директриса! – выпалил он, не дав никому из друзей даже рта раскрыть. – Никакого заговора тут нет. На побег решился я один, а ребята, мои друзья, меня вовсю отговаривали от столь бессмысленного, сколь и предерзостного мероприятия.
Он коротко вздохнул, и закончил на тот же высокопарной, хотя и немного комичной ноте:
— Но я был непреклонен в своём грехе, и нераскаян в гордыне.
Мадам Азалия подошла к нему, неожиданно присела перед ним на корточки, и, приподняв его голову двумя пальчиками за подбородок, тихо спросила, глядя в глаза:
— А хочешь, я тебя сама выведу за периметр, и заберу с собой?
У Москвича от неожиданности перехватило дыхание. Её лицо было так близко, ароматы её парфюма обволакивали и напрочь гасили его сознание, а взгляд тёмных ведьминских глаз увлекал в такие бездны, что сопротивляться ему не просто не представлялось возможным, но и совершенно не хотелось.
— Да, госпожа директриса... - только и смог прошептать он, и то не был до конца уверен, что действительно смог это выговорить.
— Тогда пойдём со мной, - так же беззвучно проговорила она, и увлекла Павла в подсобку за кухней.
— Продолжайте, мальчики! – бросила она через плечо. – Вы сегодня тоже сдаёте дела, как и я. Так что пришла пора обучать свою смену! Эти парни займут ваше место в столовой! – уходя, ока указала пальцем на Змея и Бублика.
А уже в подсобке, наедине с Москвичом, она стала необычно вкрадчива, и хищно схватив его за гриву вьющихся волос, прижала к стене, со словами:
— Завтра тебя вызовут на собрание ковена, где ты всё и расскажешь, как было...
— Что я должен рассказать, пани директриса? – пропадающим от волнения шёпотом спросил Павел.
— Всё! – сделав фальшиво удивлённые глаза, ответила Азалия. – Как твои друзья готовили этот бунт, как собирались из-за тебя отказаться от своего УДО, и главное – кто был зачинщиком!
Павел закрыл глаза, и тяжко вздохнул.
— Я не смогу соврать великому ковену... - он хотел сказать «ведьм», но вовремя заткнулся.
— А и не надо врать! Расскажи всю правду! – настаивала директриса, всё сильнее прижимаясь к нему своим упругим, сильным и грациозным телом.
— Правда в том, что мои друзья ни о каком бунте даже и не помышляли... Они готовы жизнь отдать за своих хозяек и... за вас, госпожа Азалия Нероновна... - выпалил он на одном дыхании.
Он опустил глаза и тут же почувствовал, как ведьмин коготь впился ему в левый сосок. Закусил губу и сам не заметил, как прокусил её насквозь – настолько отвык от этой прожигающей мозг нестерпимой для него боли – соски всегда были для Павла самым слабым местом. Азалия это помнила, и теперь выкручивала оба его соска своими безжалостными коготками, и молча ждала, когда же он, наконец, сломается.
Дождалась. Москвич не выдержав пытки, застонал, ноги его подкосились, и он рухнул перед ней на колени. Азалия разжала пальцы, поднесла обе ладони к его губам. Нужно было целовать ей руки и благодарить даже за эту боль. Таковы здешние правила. И, похоже,
Летние каникулы