целуйте ноги узурпаторше и благодарите меня за то, что я вас целый год учила уму-разуму! Ну, живо!
И трое парней, по очереди, подползали к ней на коленях и смачно чмокали её жирные, горячие, скользкие ступни и кривясь от боли, шептали бессвязные унизительные слова благодарности. И подползали так бесконечное количество раз, пока, наконец, этой чёртовой маньячке самой не надоел этот рабский подхалимаж.
Но странное дело – после ледяного душа, в который она практически силой затолкала всю троицу, парни очухались, и одевались шустро, уже не кривясь от боли в отбитых боках. А милфа лишь посмеивалась, пинками выпроваживая их в морозную вьюжную круговерть синеющего декабрьского вечера.
— Давай, отлизывай! – приказала она Москвичу, когда дверь в сауну была надёжно заперта за последним из его друзей. А сама развалилась на второй полке, бессовестно раскинув свои всё ещё излишне плотные телеса, и демонстрируя Павлу мокрое, гладковыбритое влагалище. Чтобы успокоиться ей потребовалось кончить подряд два раза, и только после этого она отпустила Павла в кочегарку – на заготовку дров.
С того дня никому больше не приходило в голову обсуждать её шансы на должность будущей директрисы.
Глава пятьдесят пятая. «Это мой последний день на Титанике»
— Ты кто, мальчик или девочка? – спросила совсем молоденькая восточная красавица, и обернулась к сопровождающей их высокой статной даме. – Это наш персональный раб? Он будет нам прислуживать?
— Раб? – удивилась её подруга, по виду типичная северная шаманка. – Значит это правда, что здесь у каждой ученицы есть свой собственный слуга, который готов выполнять любые её прихоти?
— Ну не у каждой, а только у самых лучших учениц. Самых дисциплинированных и старательных! - ответила дама своим незабываемым мелодичным с поволокой голосом. – Но всему своё время барышни, всему своё время...
Они появились накануне новогодних праздников – две молодые ведьмочки, одетые в зимние меховые мантии, с огромными старомодными саквояжами и коробками с одеждой. Собственно говоря, Москвича и послали их встречать для того, чтобы он помог этим юным барышням донести их объёмную дорожную поклажу. Это было зимнее синее утро, когда морозный болотный туман уже искрился в ожидании первых солнечных лучей, но ленивое дневное светило всё ещё пряталось в дымке за горизонтом, словно бы раздумывая: вставать с постели или повременить.
Москвич прождал их совсем недолго. Сразу после завтрака, когда ученицы ушли на занятия, сдавать последние зачёты в этом году, за вахтой полыхнули сразу три оранжевых огненных шара, и Павел понял, что гостьи прибыли и пора идти их встречать. Он ещё удивился, а почему, собственно, три вспышки, хотя его предупредили о двух новеньких ученицах. Но потом сообразил, что вероятнее всего с ними будет кто-то из сопровождающих. Так оно и вышло.
К вахте, по уже довольно глубокому снегу, шагали три женские фигуры. И сердце Москвича заколотилось как сумасшедшее: первой шла дама, которую он видел всего лишь один раз в жизни, но облик которой навсегда запечатлело его болезненное на тот момент сознание. Эти забранные в причудливо сплетённую косу каштановые волосы, раскосые насмешливые глаза, цвета светло-серого асфальта, изменчиво-переливчатые и одновременно текуче-ускользающие, элегантная точёная фигура и лёгкая походка аристократки, прогуливающейся грациозно и свободно, словно по дорожкам в парке, а вовсе не по заснеженной болотной трясине.
Это была она – Елизавета Александровна – приглашённая звезда, как назвала её Стеша, или просто ЕА, как привык называть её сам Москвич в своих многочисленных ночных грёзах и неумело осознанных колдовских снах. Он рухнул перед ней ниц, распростёрся в снегу как последний чёрт, стараясь обнять её божественные ножки и в этом искреннем акте самоуничижения не
Дочки-матери.