Он помнил, разумеется. В бытность её рабом он частенько испытывал удары этой «кожаной змеи» на своей спине и жопе. Кстати, «змеёй» он прозвал эту плеть не просто так. В руках искусной ведьмы, такой как Доротея Шентес, к примеру, эта простая с виду плётка превращалась в грозное оружие, будучи сама способна выбирать себе жертву. Он хорошо помнил, как именно с ней появилась Доротея перед отрядом одичалых в джунглях Острова бойцов Захара Иваныча. Тогда эта плеть извивалась в руках ведьмы, словно настоящая живая змея, и целилась в лица спецназовцев, норовя впиться кончиком или стегануть по глазам...
Жуткое зрелище.
Павел с опаской пригляделся: сейчас «плётка-змея» вроде бы не шевелилась, может, спала? Или ждала команды хозяйки? А что будет, если такая команда последует? Пизданёт его прямо по физиономии? Он даже не успеет отвернуться!
Москвич тихонько вздохнул, и осторожно, чтобы не выдать своего страха, положил голову набок. Милфа оценила его манёвр и с улыбочкой тут же поудобнее устроилась в крессе, положив свои холёные толстые ножки на край кушетки. Аккурат перед его лицом. Так, чтобы у него не было иного выбора – либо смотреть на плеть и ждать удара, либо прижаться мордой к её ступням.
Гадко ухмыляясь, пошевелила пальчиками и потёрла одной ступнёй о другую, словно почёсываясь. Её ножки источали аромат горькой полыни. Павел помнил, как любила она использовать старинный деревенский приворот на рабство – класть под стельку в сапог фотографию жертвы и сыпать туда же сушёную полынь. «Горечь рабства» - так кажется, назывался этот приворот. Когда лицо на фотографии окончательно стиралось, «кролик» (как ведьмы между собой называли подопытных людей), бесповоротно терял свою свободу, превращаясь в послушную скотину.
Павел ждал команды, или какого-нибудь допроса, но ничего не происходило. Екатерина просто трепала ему нервы, явно наслаждаясь его страхом и отчаянием. Психологическая пытка. Вроде бы она ничего не делает с ним, а напряжение всё возрастает, и в висках уже начинает пульсировать кровь.
Он закрыл глаза, давая понять, что добровольно молить о пощаде и тем более что-то сам рассказывать, не станет. Она поняла его, и, поднявшись, взяла в руки плеть.
Порка была настоящей, серьёзной, и безо всякого «разогрева». Сразу стало понятно, что щадить его никто не собирается. Причём стегать Павла милфа начала со спины, и каждый следующий удар опускала всё ниже и ниже – до поясницы, затем по ягодицам, а потом уже и по ногам – по бёдрам и икрам. Икры, кстати, среагировали моментально и весьма неожиданно – обе сжались в адском спазме, и Москвич тут же завопил – терпеть боль, когда сводит сразу обе ноги, было невыносимо вплоть до обморока!
Москвич задёргался всем телом, засучил сведёнными судорогой ногами и едва не свалился с кушетки. Рук он совсем не чувствовал, они были прочно скованы каким-то очевидно ведьминским способом.
— Понятно, с удовольствием произнесла Екатерина. – Тебе требуется дополнительная фиксация. Ты совсем у меня от рук отбился за время своего побега...
Она приоткрыла дверь и позвала громко и настойчиво:
— Полиночка! Иди ко мне милая!
Сердце у Павла внезапно заколотилось как бешеное, и в какой-то момент, ухнув в последний раз, замерло. В исповедальню вошла девушка в белом медицинском халате. Он взглянул на неё и увидел... себя. Да, это было ЕГО тело. Точно такое, каким он оставил его два года назад ради побега с этого чёртового Маркистана. Только теперь это было явно ЖЕНСКОЕ тело. Стройная талия, вполне уже оформившаяся грудь второго, кажется, размера, округлые бёдра и походка... Ну не сказать что уж совсем блядская, но кокетливая до непристойности. Длинные золотистые вьющиеся волосы.
На всю голову