углу. Я упал на колени, подполз, развязал шнурки, стянул кроссовки. Запах пота и резины ударил в нос. Подал ей домашние тапочки — розовые, немного потрёпанные, с выцветшим ворсом. Она сунула ноги в них, встала.
— Раздевайся. До гола. Всё оставь здесь на полу. И ползи в ванну — отмойся от моей мочи, воняешь, как общественный сортир.
Я стянул с себя всё, сложил одежду в кучу на полу. пополз в ванную, залез в ванну, включил душ. Горячая вода полилась по телу, смывая грязь, пепел, её слюну и мочу с лица и волос. Она зашла через минуту, не стучась. Сняла кофту, леггинсы, осталась в чёрных трусах и лифчике — обычном, ничем не привлекательном, с едва заметными пятнами от пота под мышками. Вырвала у меня душ из рук.
— Давай помогу.
Переключила воду на холодную. Ледяная струя ударила в грудь, в лицо, по члену. Я закричал от шока. Она отвесила мне звонкий шлепок по мокрой заднице.
— Заткнись, сука! Свободной рукой стянула с себя трусы, которые были мокрые от ее выделений, с запахом прошедшего дня. Скомкала и затолкала мне в рот, весь аромат и вкус сразу передались мне в организм
— Держи. И не вынимай.
Анна Владимировна продолжала поливать меня ледяной водой. Я мычал, дёргался, танцевал под струёй, пытаясь увернуться. Минуты полторы длилось ее издевательство, но для меня казалось, что прошла вечность. Наконец она выключила воду.
— Вылезай.
Я вылез, дрожа всем телом, зубы стучали.
— На колени!
Я упал перед ней. Она посмотрела сверху вниз.
— Как душ? Понравилось? Можешь не отвечать, достаточно того, что меня это развлекло.
— Трусы можешь вытащить и надень себе на голову. Что я незамедлительно сделал.
— Нагибайся и целуй мои ножки.
Я наклонился, начал целовать её босые ступни — подъёмы, пальчики, каждый по очереди. Холод пробирал до костей, но я целовал старательно. Она снова шлёпнула меня ладонью, уже по второй половине попы.
— Молодец, пёсик! Любит ножки хозяйки. Расскажи, как тебе нравятся мои ножки.
— Они... божественны, Хозяйка... Я обожаю их... Хочу целовать их всегда...
Она засмеялась — громко, зло.
— Что, правда? Я же их даже не мыла сегодня. Хотя зачем — у меня же есть такой преданный пёс, который с радостью вылижет их языком. Правда?
— Да, Хозяйка!
Она плюнула на пол — густо, прямо перед моим лицом.
— Слижи, шавка.
Я наклонился, слизал её слюну с кафеля.
— Отлично. Ползи за мной.
Из ванной мы направились в кухню — она шла впереди, босиком, в одном белье, а я полз следом, всё ещё дрожа от холода и адреналина. Кухня была в полном бардаке: стол завален пустыми бутылками из-под пива (в основном «Балтика» и «Heineken»), пепельница переполнена окурками, вокруг — грязные бокалы с засохшим пивным осадком, тарелки с остатками еды, в раковине — гора посуды, включая жирную сковородку с пригоревшим маслом. Анна Владимировна села на один из стульев, откинулась назад, закинула ногу на ногу.
— Сигареты забыла. Сползай в прихожую, они в моей куртке. И зажигалку прихвати.
Я развернулся и пополз обратно в прихожую — на четвереньках по холодному линолеуму. Нашёл её кожанку, вытащил пачку моих же сигарет и зажигалку. Пополз обратно, чувствуя, как колени уже краснеют от трения. Подполз к ней, встал на колени, протянул сигарету и щёлкнул зажигалкой. Она прикурила, затянулась глубоко, выдохнула дым мне в лицо.
— Молодец, быстро учишься. А теперь приберись тут и помой посуду. Всё до блеска.
Я начал: сначала собрал пустые бутылки со стола — стекло звякало, пока я нёс их к мусорному ведру под раковиной. Окурки из пепельницы — туда же, серый пепел осыпался на пол.
Студия