был горячим, влажным, её язык скользил с идеальным давлением. Я закинул голову и застонал, не в силах сдержаться.
Рядом Кенджи издал похожий звук - Аяка работала над его членом с тем же холодным, методичным мастерством.
Но это продолжалось недолго. Минуту, может, две. Потом, по едва заметному кивку Аяки, они поменялись.
Не отрываясь, плавным движением, будто исполняя отрепетированный танец, Аяка приняла меня в свой рот, а Юки перешла к Кенджи.
Контраст был ошеломляющим. У Аяки была агрессивная, захватывающая власть - она брала глубоко, её губы сжимались с такой силой, что становилось больно, но боль тут же растворялась в волне удовольствия. Она смотрела мне прямо в глаза, и в её взгляде было вызов: «Ты мой. Ты ничего не можешь с этим поделать».
А Юки с Кенджи была другой - ловкой, игривой, нежной. Она посасывала, лизала, играла, и я видел, как лицо Кенджи постепенно теряет маску страха, сменяясь растерянным, виноватым наслаждением.
Через ещё пару минут - снова обмен. Теперь я чувствовал на себе язык Юки, но видел, как Аяка, смотря мне прямо в глаза, заставляет Кенджи закатывать зрачки от своего мастерства.
Мир сузился до влажного жара, скользящих губ, щекочущих волос и звуков - чавкающих, слюнявых, постыдных и невероятно возбуждающих. Мы с Кенджи, два друга, сидели на коленях и стонали, а над нами властвовали две пары губ, два мастерских рта, меняющихся местами, словно мы были не людьми, а инструментами в их виртуозном дуэте.
Это стирало границы. Стирало стыд. Рождало странное, щенячье чувство братства во грехе. Мы оба здесь. Мы оба делаем это. Мы оба не можем остановиться.
Я ловил взгляд Кенджи - в нём был тот же испуганный восторг, та же потерянность, то же немое признание: «Мы зашли слишком далеко. И мы хотим ещё».
— Достаточно разогрелись, — наконец сказала Аяка, отстраняясь. Её губы блестели слюной и чем-то ещё. Она облизала их медленно, смакуя. — Пора к главному.
Я был уверен, что Кенджи перед приходом уменьшил свой пыл, подрочив, как и я, поэтому мы всё ещё держались.
Юки потянула меня к большому кожаному пуфу, Аяка повела Кенджи к дивану. На секунду мне показалось, что сейчас всё пойдёт по сценарию - две отдельные пары, каждый в своём углу.
Но Аяка ухмыльнулась.
— Почему порознь? - спросила она, и в её голосе звенела плохо скрываемая радость от собственной изобретательности: - Вместе веселее. Смотрите и учитесь друг у друга.
Она легла на диван, притянув к себе Кенджи. Юки легла рядом, буквально в полуметре, на том же широком диване, и жестом велела мне занять место над ней.
Мы оказались бок о бок, два юноши, входящие в двух девушек, лежащих рядом. Вид был сюрреалистичный и невероятно пошлый: я видел, как тело Юки выгибается подо мной, как её ноги обвивают мои бёдра, как мой член входит в её промежность, а в периферии зрения - как скачут бледные ягодицы Кенджи, как он, сжав зубы, входит в Аяку, как пальцы Аяки впиваются в его спину.
Запах стоял густой, тяжёлый - смесь духов (дорогие духи Аяки и сладкие духи Юки), чистого пота и того сладковато-мускусного аромата возбуждения, который теперь я узнавал с закрытыми глазами. Звуки сливались в одну дикую, животную симфонию: шлёпки кожи о кожу, сдавленные стоны, прерывистое дыхание, хлюпающие, влажные звуки проникновения.
И снова, едва мы вошли в ритм, прозвучала команда:
— Обмен! - крикнула Юки, и это было не приказание, а весёлый, азартный возглас.
Она мягко, но настойчиво выпроводила меня из себя и в тот же миг развернулась, приняв на себя Кенджи, которого Аяка буквально вытолкнула в её объятия. Аяка же,
Катя. Соревнование.