с банкой в руке. Маоко уже села, подтянув колени к груди. Она смотрела на крем, потом на меня.
— Это... поможет?
— Должно, - сказал я, больше надеясь, чем веря. Я открыл крышку, зачерпнул пальцем густую, прохладную массу: - Это... это будет холодно.
Я нанёс крем сначала на себя, потом осторожно, кончиками пальцев, на неё. Она вздрогнула от неожиданного прикосновения и прохлады, но не отстранилась. Её кожа была горячей, воспалённой от попытки проникновения. Я массировал крем, стараясь быть максимально нежным, пока скользкая текстура не смешалась с её собственной влагой, создав подобие необходимой смазки. Запах алоэ смешался с запахом её чистого тела и чего-то горьковатого — страха и боли.
— Попробуем ещё раз? спросил я тихо: - Очень медленно. И ты скажешь мне, если снова будет больно. Обещай?
Она сглотнула, посмотрела мне прямо в глаза и кивнула. Решимость, хоть и потускневшая, вернулась в её взгляд. Она снова легла на спину, но на этот раз её поза была менее скованной.
Я снова занял положение между её ног. На этот раз, когда я начал входить, сопротивление всё ещё было, но уже не таким абсолютным, не таким враждебным. Холодный крем помогал, создавая скольжение. Она зажмурилась, её пальцы впились в ковёр, но она не кричала. Лишь тихо, сквозь зубы, выдохнула: «И-и-и...»
Я входил миллиметр за миллиметром, останавливаясь после каждого крошечного продвижения, давая её телу привыкнуть, растянуться. Это была мучительная, бесконечно медленная процедура. Я чувствовал каждую складку, каждое непроизвольное сжатие её мышц. Наконец, я был внутри полностью. Не глубоко, но внутри. Мы оба замерли, тяжело дыша.
Она открыла глаза. В них не было восторга. Было изумление, смешанное с остатками боли и... удивлением.
— Вот... и всё? - прошептала она.
— Пока что, - ответил я: - Теперь... можно попробовать пошевелиться. Совсем чуть-чуть.
Я сделал первый, крошечный, едва уловимый толчок. Она ахнула, но на этот раз в её звуке было больше удивления, чем агонии. Ещё один. И ещё. Она начала дышать глубже, её тело подо мной постепенно расслаблялось, уступая ритму. Боль, казалось, отступала, уступая место... не удовольствию, нет. Скорее, странному, новому ощущению наполненности, близости, которое было настолько непривычным, что его нельзя было оценить.
Я двигался очень медленно, осторожно, следя за её лицом. Постепенно скривлённые от напряжения губы разжались. Мышцы живота перестали быть твёрдыми как камень. Она даже слегка, совсем чуть-чуть, подвинула бёдрами навстречу моему следующему движению.
Это не было страстью. Это было нечто иное. Глубоко личное, почти, что медицинское по своей осторожности соитие. Запах алоэ теперь витал в воздухе, странный свидетель этой неуклюжей, но наконец-то состоявшейся интимности. Я чувствовал, как моё собственное тело, вопреки всему, отзывается на эту тесноту и теплоту, но я держал себя в железном узде. Это был её момент, а не мой.
Когда я почувствовал, что она уже может принимать меня без явного дискомфорта, я наклонился и снова поцеловал её. На этот раз её губы ответили - слабо, неуверенно, но ответили. Её рука поднялась и легла мне на спину, не обнимая, просто касаясь, как будто проверяя реальность моего присутствия здесь, внутри неё.
Я двигался медленно, преодолевая то сопротивление, что всё ещё оставалось в её теле. Боль постепенно отступала с её лица, сменяясь глубокой концентрацией, будто она вслушивалась в каждое новое, незнакомое ощущение. Не было страсти в её взгляде, но было пытливое, почти научное внимание. Её дыхание стало ровнее, глубже.
И вот, после очередного осторожного, но уже чуть более уверенного толчка, её глаза вдруг округлились. Брови взлетели вверх. Её губы приоткрылись в беззвучном «О».
Сексуально-бытовое рабство (про меня)