Я замер. «Что это?» - я боялся, что снова причинил боль.
Но её лицо было искажено не страданием. На нём было чистое, нефильтрованное изумление. Она не сводила с меня глаз, будто пытаясь понять источник этого нового чувства, которое вдруг волной прокатилось от самой глубины её живота куда-то вверх, к груди, заставив всё тело сладко и пугающе дрогнуть.
— Это... это было... - она не находила слов.
Я понял. Медленно, очень осторожно, я повторил движение - тот же угол, ту же глубину. И снова её тело ответило той же странной, внутренней судорогой. На этот раз она зажмурилась и издала тихий, высокий звук, похожий на писк.
Это был не оргазм в привычном мне понимании - не буря, не крик, не потеря контроля. Это было нечто более хрупкое и удивлённое. Первое дрожание нового механизма, который только что заработал. Но это было оно. Непритворное, её собственное, рождённое не из похоти или игры, а из простого физиологического открытия.
Это открытие, эта её первая, робкая ответная реакция, стали для меня спусковым крючком. Всё напряжение, вся неловкость, вся щемящая нежность и гнетущая ответственность этого вечера слились в один мощный, неудержимый импульс. Я почувствовал, как всё сжимается внизу живота, и едва успел выхватить себя из неё, приподнявшись над ней.
Мой оргазм нахлынул с такой силой, что я сам испугался. Это был не извержение страсти, а взрыв нервного сброса. Густая, горячая сперма выплеснулась толчками на её плоский живот, на лобок, брызнула даже на нижние рёбра. Её было много, неожиданно много, как будто мое тело копило всё именно для этого момента, для этой странной, печальной инициации.
Мы оба лежали, тяжело дыша. Я — опустошённый и ошеломлённый силой своей же реакции. Она с широко открытыми глазами, глядя на белую, липкую жидкость, растёкшуюся по её чистой коже. Это был самый откровенный, самый физиологичный контраст, который только можно представить.
Потом, медленно, она подняла руку. Не для того, чтобы стереть, оттолкнуть, смахнуть. Она опустила кончики пальцев прямо в самую густую лужу спермы на своём животе. Подняла руку перед лицом, рассматривая липкую, белесую субстанцию на своих пальцах с тем же сосредоточенным интересом, с каким изучала формулы на доске.
И тогда она сделала нечто, от чего у меня остановилось дыхание. Она поднесла палец ко рту и осторожно, кончиком языка, лизнула подушечку. Её лицо скривилось на мгновение - вкус, очевидно, был не из приятных. Но это был вкус «реальности». Той самой реальности, которую она искала. Той самой «грязи» и «взрослости», что манила её из-за стеклянной стены её чистоты.
Она посмотрела на меня. В её глазах не было отвращения или восторга. Было знание. Практическое, добытое опытным путём. То самое знание, которое она хотела получить.
— Значит, вот как оно, - прошептала она больше для себя, чем для меня: - Вот что значит... закончить. По-настоящему.
Она потянулась за салфеткой с журнального столика и начала неспешно, методично вытирать мою сперму со своего живота. Каждое движение было осознанным, будто она стирала не просто физическую субстанцию, а ставила точку в только что завершённом эксперименте.
Я лежал и смотрел на неё, чувствуя себя одновременно и инструментом, и соучастником, и свидетелем чего-то очень важного и безвозвратного. Она не стала «женщиной» в романтическом или чувственном смысле. Но она переступила порог. Перешла из мира чистых теорий в мир грубых, липких, горьких фактов. И сделала это с холодной, бесстрастной решимостью учёного, пробующего на вкус реактив, чтобы понять его природу.
Когда она закончила убираться, она встала, надела халат, висевший на стуле, и
Дорога в колготках