они потянулись к подолу футболки. Медленно, преодолевая невидимое сопротивление, она стянула её через голову. Под ней не было бюстгальтера. Её грудь была небольшой, аккуратной, с бледно-розовыми, почти прозрачными сосками, которые сейчас напряглись от прохлады в комнате и, вероятно, от нервного возбуждения. Она не пряталась, просто сидела, позволяя мне смотреть, её лицо было серьёзным, изучающим мою реакцию.
Затем она встала, скинула шорты и простые хлопковые трусики. Она стояла передо мной совершенно голая, в луже своей одежды, и я видел всё. Её тело было изящным, почти хрупким, с плавными линиями, безупречно чистым. Кожа была бледной, матовой, без единой родинки или пятнышка. От неё пахло чем-то очень простым и чистым - детским шампунем, возможно, с оттенком земляники. Не духами, не соблазном, а просто... чистотой. И было видно, что она только что вышла из душа - её волосы у корней были слегка влажными, а на коже кое-где остались неуловимые следы капель.
Я тоже начал раздеваться. Мои движения были медленными, неуверенными, но по другой причине. Я чувствовал себя слоном в посудной лавке, грубым, замаранным существом, вторгающимся в это стерильное пространство. Я снял футболку, и контраст был разительным: моё тело было более жилистым, на плечах и спине уже проступали следы недавних царапин от ногтей Юки, не до конца заживший синяк на боку. Запах от меня был другим - даже после душа сквозь свежесть геля для душа пробивался лёгкий, въевшийся шлейф пота и чего-то ещё, что я принёс из своего нового мира.
Когда я стянул джинсы и боксеры, Маоко не отвела взгляда. Она смотрела на мой член с почти научным интересом. Он был уже наполовину возбуждён - не от страсти, а от нервного напряжения и абсурдности ситуации. И он выглядел... обычным. Таким, каким она, уже видела в школе на уроках Гендерное просвещение. Но она не знала, что перед её приглашением, по традиционной, укоренившейся привычке, я «подготовился» - стоя под душем, я быстро, без особых эмоций, дрочанул разок, чтобы не кончить сразу при первом прикосновении. Это был циничный, технический приём, заимствованный из практик с Аякой и Юки, и сейчас, под её чистым взглядом, он казался мне особенно грязным и предательским.
— Ты... уже совсем другой, - тихо сказала она, и в её голосе не было разочарования, лишь констатация. Она сделала шаг вперёд. Её рука медленно поднялась, и кончики её пальцев дрогнули в сантиметре от моей груди, не решаясь коснуться: - Твоя кожа... твёрже, чем раньше.
Я стоял, не двигаясь, позволяя ей исследовать. Её прикосновение, когда оно наконец состоялось, было таким лёгким, почти невесомым, как паутина. Она провела ладонью по моему соску, потом опустила руку ниже, к животу. Её пальцы скользнули по линии пресса, которую я накачал от скуки и стресса, и я почувствовал, как по её коже пробежали мурашки.
— Ты не боишься? - выдохнул я: - Я никогда не был первым...
— Боюсь, - призналась она просто, её пальцы теперь висели в воздухе над моим членом. — Но я больше боюсь никогда этого не сделать. И я доверяю тебе. Хотя, наверное, не должна.
Её слова обожгли меня сильнее, чем любое прикосновение Аяки. Это доверие было последним, что у меня осталось от прошлой жизни, и я вот-вот должен был его растоптать. Но отступить было уже поздно.
Она, наконец, коснулась меня. Её рука была прохладной, неумелой. Она обхватила мой член так, будто держала хрупкий стеклянный предмет, который боялась раздавить. Она посмотрела на него, потом на моё лицо.
— И что теперь? - спросила она с той же обезоруживающей прямотой:
Татьянина гостья