В её голосе не было ни кокетства, ни игры. Была решимость ученика, готового выполнить инструкцию, какой бы сложной она ни была. И в этой школьной, почти что лабораторной непосредственности было что-то невероятно трогательное и одновременно ужасающее.
Я взял её за руку - её ладонь была маленькой и холодной в моей большой, тёплой руке - и повёл её к её кровати.
— Ложись, - сказал я тихо: - Здесь.
Она послушно легла на спину на розовое пушистое покрывало, её тело вытянулось, как струна. Она смотрела в потолок, потом перевела взгляд на меня, когда я опускался рядом на колени. Её грудь быстро вздымалась.
— Скажи мне, что делать, - попросила она.
Я наклонился и поцеловал её. Её губы были сухими, неподвижными, застывшими в ожидании. Потом они дрогнули, приоткрылись, и я почувствовал лёгкий, чистый вкус мятной зубной пасты. Этот поцелуй не был похож ни на один другой в моей жизни.
И пока наши губы соприкасались, в голове пронеслись странные, неуместные сравнения. С Аякой и Юки... мы почти никогда не целовались просто так. С Аякой — никогда. Поцелуй для неё был либо инструментом власти, холодным и коротким, либо чем-то, что она позволяла себе в самую последнюю секунду перед оргазмом, сжав мои волосы в кулак, её губы тогда были жёсткими, требовательными, почти болезненными. С Юки... были поцелуи, но чаще во время самого акта, когда она, закинув голову, искала мои губы, и её поцелуи были влажными, жадными, с привкусом спиртного или её собственной слюны, и всегда - частью чего-то большего, предвестником или сопровождением проникновения.
Но этот поцелуй с Маоко... он был самодостаточным. Он не вёл никуда. Он просто был. Актом настолько интимным, что по сравнению с ним все те игривые укусы и жадные облизывания казались грубым тренажом. Здесь не было публичности, не было расчёта, не было желания возбудить или унизить. Была только хрупкая, леденящая реальность происходящего - я целую Маоко. Ту самую. И она позволяет.
Я почувствовал, как её дыхание перехватило, как её ресницы дрогнули, коснувшись моей щеки. Она не ответила на поцелуй, не обвила меня руками. Она просто принимала его, как принимала бы дождь или солнечный свет — как явление природы, которое нужно пережить. И в этой пассивности, в этой абсолютной, незащищённой открытости, была такая бездна уязвимости, что у меня сжалось сердце.
Я оторвался, смотря ей в глаза. Они были огромными, тёмными, полными немого вопроса. В них не было ни страсти Аяки, ни весёлого азарта Юки. Было лишь сосредоточенное, почти болезненное внимание. Она изучала меня. Изучала ощущения. Искала в этом поцелуе ответ на тот самый вопрос, который привёл её сюда: «И это тоже часть того, что значит быть женщиной?»
Этот простой, неловкий, ни к чему не обязывающий поцелуй в тишине её гостиной вдруг показался мне самым развратным и самым печальным из всего, что я когда-либо делал. Потому что он был настоящим. И он происходил с той, кого я, по сути, собирался осквернить. И от этого осознания нахлынула такая волна стыда, что я едва не отпрянул.
Но я не отпрянул. Я снова поцеловал её, на этот раз чуть увереннее, надеясь, может быть, найти в этом контакте хоть какую-то точку опоры. Её губы теперь были чуть влажнее, мягче. Она сделала крошечное, неуверенное движение навстречу, и этот едва уловимый отклик, этот первый, робкий шаг её собственного участия, обжёг меня сильнее любого страстного языка..
Я оторвался, смотря ей в глаза.
— Теперь... просто расслабься. И скажи, если захочешь остановиться.
Потом я начал касаться её. Осторожно, как археолог, прикасающийся к древнему
Сучья сущность