ей вслед, но усталость и опустошение после мощной разрядки уже валили с ног. Впереди была ещё целая ночь в пути, а в его памяти осталось только жаркое, сжимающееся влагалище и вид белой жидкости, стекающей по смуглой коже.
***
Галя долго ворочалась на жесткой полке. Стылая резиновая прокладка у окна пахла пылью и окисью. Между ног всё ещё ныло приятной усталостью, но кожа на внутренней стороне бёдер была стянута засохшими, липкими дорожками. Она чувствовала, как при каждом движении из неё вытекают остатки его семени, тёплые и влажные, пропитывающие самодельную прокладку из трусов. Это физическое напоминание о только что пережитом вызывало волну тошноты. Она нашла полотенце и попыталась там всё подтереть, мечтая о душевой кабинке.
«Разве для этого» - со злостью думала она, впиваясь взглядом в потолок, по которому прыгал отблеск проносившихся мимо огней: - «Разве для грязных туалетов, липких бёдер и этого пустого чувства после я уехала из дома?»
Она закусила губу, пытаясь заглушить всплывающие воспоминания. Но они лезли в голову сами, накатывая волнами, чёткие и унизительные. Телефонная будка с запотевшими стеклами и вонючим резиновым ковриком под коленями. Заднее сиденье «Жигулей», воняющее бензином и потом, с торчащей из-под сиденья пружиной, которая больно впивалась в спину. Земля в парке, холодная и сырая, с лепёшкой из прошлогодней листвы под голым задом. И всегда - этот липкий, остывающий пот на животе и стекающая по ногам белая жидкость. Казалось, вся её «взрослая жизнь» - это череда грязных, тесных мест, где её красивое тело становилось просто удобной ёмкостью.
Она прислушалась к стуку колёс. Этот монотонный звук уносил её в прошлое, туда, откуда всё началось. Туда, где она перестала быть Галей и стала «Кармен» - дикой, доступной, никому не нужной.
***
После школы, провалившись в театральный, она устроилась машинисткой. Скучная работа, стук пишущей машинки, запах краски для копирок и вечный чад дешёвых сигарет в комнате отдыха. И - Игорь.
Инженер, тридцать пять лет, пахнущий не советским одеколоном «Шипр», а каким-то импортным, пряным. Он приносил ей не броские букеты, а мелкие полевые цветы, завёрнутые в газету, и шоколад «Вдохновение» в золотой фольге. Для восемнадцатилетней Гали, окружённой мальчишками, пахнущими потом и самодельным пивом, он казался существом с другой планеты: худощавый, с умными уставшими глазами, в идеально отглаженной рубашке с закатанными до локтей рукавами, обнажавшими жилистые предплечья и дорогие часы. Он смотрел на неё так, будто разглядывал сложный чертёж, и в его взгляде была не подростковая наглость, а спокойная, уверенная оценка.
Турбаза в сентябре. В автобусе он «случайно» сел рядом. И говорил. О книгах, о музыке, о городах, где никогда не бывала Галя. Его голос был низким, ровным, и слова ложились прямо в душу, заполняя ту пустоту, которую оставили несбывшиеся мечты о сцене.
А потом - дождь. Ледяные струи, пронизывающие тонкое платье насквозь. Озноб, от которого стучали зубы и цепенели пальцы. Его предложение зайти в номер переодеться тогда казалось спасительным якорем.
Темнота в комнате после того, как он щёлкнул выключателем, была абсолютной.
— Ничего не видно, - сказал его голос из мрака: - И мне надо переодеться. Не стесняйся.
Она поверила. Доверилась солидности, возрасту, рубашке и часам. Стуча зубами, она скинула с себя холодное, прилипшее к коже платье. Потом, дрожа от холода, - лифчик и трусики. Её голая кожа покрылась пупырышками, соски сжались в твёрдые, болезненные горошины. В темноте она потянулась туда, где, как ей помнилось, он положил сухое полотенце.
Её пальцы наткнулись не на ткань, а на его горячую, сухую ладонь. Она дёрнулась, но было уже позно. Его руки, сильные и цепкие, как
Отметили день рождения