стальные захваты, обхватили её запястья и потянули к себе. Её промокшее, холодное тело вжалось в его горячее, полностью обнажённое. Она ахнула, но звук застрял в горле. Его поцелуй в темноте был не поцелуем, а захватом: губы, язык, зубы - всё стремилось поглотить, подавить. Он пах дождём, тем импортным одеколоном и чем-то острым, мужским.
Она молча, отчаянно, почти истерично забилась, но её детская сила была ничто против его тренированных мышц. Он что-то шептал ей в ухо - не слова любви, а какие-то низкие, хриплые команды, сдавленные звуки животного желания. Он повалил её на тахту, и его вес придавил её, лишив воздуха. Его колено грубо раздвинуло её бёдра. Она замерла, парализованная страхом и непониманием.
И тогда в темноте, без нежности, без подготовки, что-то огромное, твёрдое и неумолимое, с раздирающей, огненной болью, разорвало её на части. Она вскрикнула, но он своей ладонью грубо заткнул ей рот, пригвоздив голову к дивану. Боль была неописуемой, животной. Она чувствовала, как её плоть рвётся, как что-то тёплое и липкое - её же кровь - заливает ей бёдра. Он двигался внутри неё с методичной, утробной жестокостью, его дыхание было тяжёлым, как у быка. Она ничего не чувствовала, кроме этой чудовищной боли и унижения. Даже когда его тело напряглось, и он с хриплым стоном излил в неё поток горячей спермы, она лишь лежала, заливаясь беззвучными слезами, чувствуя, как эта чужая, липкая жидкость смешивается с её кровью и вытекает из неё на дешёвый дерматин тахты.
Потом, уже после, наступил театр. Он стал другим - ласковым, виноватым, заботливым. Гладил её волосы, целовал в лоб, вытирал слёзы краем простыни.
— Прости, я не сдержался, ты такая красивая... Мы поженимся... Ты теперь моя. Навсегда.
И она, наивная, разбитая, с ноющей раной между ног, поверила. Ей казалось, что после этого акта насилия она испорчена, запятнана, и принадлежит только ему. Боль утихла, а на её месте возникла странная, болезненная зависимость от того, кто причинил эту боль.
Игорь оказался искусным учителем. Со второго, уже не такого болезненного раза, он заставил её тело отозваться. Он нашёл её клитор опытными пальцами, знал, как ласкать грудь, чтобы по спине бежали мурашки. И она, голодная до хоть какой-то нежности, ухватилась за эти ощущения, как утопающий за соломинку. Она назвала это любовью. Целыми днями они валялись в его съёмной квартире, и она училась: как целовать, как сосать, как двигаться. Она раскрывала для него рот, как птенец, глотая его соль и терпкость, стараясь угодить, заслужить похвалу.
Продолжалось это почти год, пока она не почувствовала тошноту по утрам и не увидела две полоски на тесте. Тогда карточный домик рухнул. «Жена... Дети... Ты же понимаешь, это невозможно... Ты же взрослая девочка». Его лицо в тот момент было не лицом любовника, а лицом бухгалтера, подсчитывающего убытки.
Она сделала аборт у подпольной повитухи. Боль была похожа на ту, первую. После этого что-то внутри неё окончательно сломалось и зачерствело.
Ресторанная жизнь стала логичным продолжением. Если тело - уже просто использованный, помятый сосуд, то почему бы не наполнять его чем попало? Мужчины, их руки, их члены, их сперма - всё смешалось в калейдоскопе безликих лиц и тел. Она научилась кончать с кем угодно и где угодно, просто чтобы забыться. И научилась ненавидеть эту влагу на бёдрах сразу после.
Люда, встреченная в одном из таких заведений, стала её отражением и спасением одновременно. Младшая, но более циничная, она с хриплым смехом говорила: - Всё равно всё внутри вытекает. Главное - получить свой кайф, Галь.
Еще хочу - 01 - Анализм