два отсека с вязкой, фосфоресцирующей жидкостью — одна серебристо-голубая, другая — золотисто-янтарная. От цилиндра отходили два длинных, гибких, но негнущихся наконечника из медицинской стали, толщиной с два пальца, с множеством микроскопических отверстий и сенсоров на кончиках. — «Синэстэзин», — продолжил он, с любовью глядя на жидкость. — Наш шедевр. Он не просто «усиливает» эмпатию. Он временно стирает нейрофизиологические границы между вами. Вы будете не просто чувствовать друг друга. Вы будете, в буквальном, сенсорном смысле, становиться продолжением друг друга. Тактильные ощущения, температурные, вплоть до слабых мышечных импульсов — все будет передаваться и усиливаться. Что же до «воли»... — он на секунду замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то леденящее. — Препарат индуцирует состояние глубокой психофизической пластичности. Приоритетом для вашего мозга станет поддержание этой эмпатической связи и получение сенсорного удовлетворения от нее. Критическое мышление, социальные табу, личные сопротивления... отойдут на второй план. Станут фоновым шумом. Это и есть цель — достичь чистоты контакта, без помех.
Лев почувствовал, как кровь стынет в жилах.
— Это... вы не имеете права... это же какая-то...
— Это — передний край науки, молодой человек, — резко оборвал его Вальц. — Финансируемый частными лицами, которые ценят... чистоту эксперимента. И вы оба подписали согласие. А теперь — прошу на места. Анна Сергеевна, первая. Примите позу на кушетке. На колени и локти.
Его тон не оставлял пространства для дискуссий. Вальц кивнул медсестре Ирине, пошедшей сзади. Та взяла Анну под локоть и твердо подвела к кушетке. Анна, с лицом, застывшим в маске ужаса, позволила уложить себя. Ее бумажная рубашка задралась к пояснице, обнажив все сразу: тяжелые бедра, дрожащие ягодицы, темную щель между ними. Вальц тем временем с щелчком зафиксировал один из наконечников в держателе аппарата. Он подкатил «Гиперион» сбоку.
— Расслабьтесь, — бросил Вальц, не глядя на нее. — Сопротивление только усилит неприятные ощущения.
Стальной наконечник «Гипериона» блестел, как хирургический инструмент. Смазка капала густыми, прозрачными каплями. Лев увидел, как он медленно, сантиметр за сантиметром, раздвигает мать. Анна зажмурилась так сильно, что на висках проступили вены. Ее дыхание стало частым, прерывистым, будто ее душили. Она не кричала — лидокаин заглушал боль, — но унижение было таким густым, что казалось, его можно потрогать руками. Она чувствовала, как холодный металл заполняет ее изнутри, как он растягивает, как безжалостно проникает туда, куда никогда не должен был проникать никто, кроме мужа, да и то давно.
Лев рванулся вперед, но санитары уже держали его за предплечья — пальцы врезались в кожу до белых следов.
— Мама... — вырвалось у него хрипом.
Анна услышала. Ее тело дернулось, будто от пощечины. Она знала, что сын смотрит. Знала, что он видит все: как ее колени разъезжаются шире, как она стоит раком перед чужими людьми, как стальной фаллос входит в нее до упора. Стыд был таким жгучим, что казалось, кожа сейчас сгорит.
Профессор Вальц нажал кнопку, внимательно смотрел на экран.
— Введение стабилизировано. Начинаю инфузию «Синэстэзина». Фаза А, серебряный состав — нейронный проводник.
Аппарат зажужжал. Низкая, глубокая вибрация прокатилась внутри Анны, отдаваясь в животе, в груди, в самом горле. Препарат начал поступать — теплый, вязкий, будто жидкий мед, но с привкусом металла. Вибрация была рассчитана точно: не больно, но невыносимо навязчиво. Она била прямо в самые чувствительные точки, заставляя тело отвечать против воли. Анна почувствовала, как внутри все набухает, становится мокро, как низ живота наливается тяжелым, постыдным теплом. Ее бедра сами собой дрогнули, пытаясь сжаться, но поза не позволяла.
— О-ох... — вырвалось у нее тонко, жалко, почти по-детски.
Девяносто...