Ненавидела свое тело, которое уже начало подрагивать в такт вибрации, будто само просило продолжения. Слезы жгли веки, но она не открывала глаз — не хотела видеть лица сына.
Лев смотрел, как мать дрожит, как ее пальцы вцепляются в покрытие кушетки так, что костяшки белеют. Он видел капельку пота, скатившуюся между ее лопаток и исчезнувшую в ложбинке над поясницей. Видел, как ее спина выгибается чуть сильнее, будто она невольно подается навстречу машине. В горле у него стоял комок — смесь ярости, беспомощности и чего-то еще, темного, чего он боялся назвать.
— Биометрика в норме, — сухо констатировал Вальц. — Адреналин зашкаливает, окситоцин растет, дофамин на подъеме. Отлично. Через две минуты извлекаем.
Наконец аппарат смолк. Наконечник вышел с влажным, непристойным чмоканьем. Анна рухнула грудью на кушетку, тяжело дыша. Ее ноги не держали — колени разъехались, и она осталась лежать, выставив все напоказ: распухшие, блестящие губы, между которыми медленно стекала прозрачная смазка вперемешку с ее собственными соками. Она не могла пошевелиться. Глаза были стеклянные, щеки пылали, а внизу все еще пульсировало, будто машина оставила внутри себя эхо.
— Теперь ваша очередь, Лев, — голос профессора Вальца звучал почти ласково, будто он предлагал конфету. Он уже сменил картридж: вместо синего теперь золотистый, блестящий, как сперма под лампами. — Фаза Б. Сенсорный усилитель. Вместе они создадут идеальный контур. На кушетку. Та же поза.
Санитары подхватили Льва под локти. Он не сопротивлялся — ноги были ватными, а в голове крутилась только одна мысль: «Это все ради денег, это всего лишь укол». Но когда его уложили на спину, раздвинув колени металлическими фиксаторами, он почувствовал, как краснеет до корней волос. Рядом лежала мать. Ее грудь все еще вздымалась тяжело, соски твердые и влажные от пота, а между ног блестела тонкая струйка прозрачной жидкости, вытекшая после первой инъекции. Она не смотрела на него, но он видел ее глаза — мутные, расширенные, полные стыда и чего-то еще, чего он боялся назвать.
Холодный наконечник коснулся его ануса. Лев вздрогнул, сжал зубы.
— Расслабьтесь, — бросил профессор, не отрываясь от планшета. — Сопротивление только усилит дискомфорт.
Металл вошел медленно, безжалостно растягивая тесное кольцо. Лев выдохнул сквозь стиснутые зубы — боль была тупой, приглушенной, но ощущение, что в него вторгается машина, что его тело больше не принадлежит ему, ударило в живот горячей волной унижения. Он почувствовал, как внутри все сжимается в попытке вытолкнуть чужеродное, но аппарат только глубже вдавливался, пока не уперся в что-то, от чего по позвоночнику прокатился электрический разряд.
— Инфузия. Фаза Б.
Гул. Вибрация. Жидкость хлынула внутрь — теплая, густая, с легким покалыванием. Она заполняла его, растекалась по кишкам, проникала в кровь. Лев задрожал: живот свело судорогой, член неожиданно напрягся и встал, тяжелый и болезненно чувствительный. Он хотел прикрыться, но руки были пристегнуты. Стыд обжег щеки: он лежит голый, с эрекцией, рядом с собственной матерью, и десятки чужих глаз смотрят на это через стекло.
И тут началось.
Сначала — легкое эхо. Чужое тепло внизу живота. Чужой стыд, такой густой, что перехватило горло. Он понял: это ее ощущения. Ее растянутая, мокрая, ноющая дырочка. Ее дрожь. Ее ужас от того, что сын сейчас чувствует все это так же ясно, как она сама. Лев невольно повернул голову. Мать смотрела прямо на него, губы дрожали, глаза были полны слез и какой-то дикой, животной мольбы.
— Мам... — вырвалось у него хрипом.
Она не ответила. Только сглотнула, и он почувствовал это — спазм ее горла, будто проглотила собственный стыд.
Аппарат выскользнул из него с влажным чавканьем. Лев остался лежать, ощущая,
Спина к спине (О верности)