кожу — соски, живот, внутреннюю сторону бедер. Член дернулся от внезапного холода и тут же начал набухать, словно у него была своя воля.
Они стояли голые. Два метра между ними. И никто не отвернулся. Он смотрел на нее — и не мог отвести глаз.
Грудь матери была не «маленькой», как сказала медсестра. Она была живой, тяжелой, с темными ареолами, которые сейчас сморщились и затвердели так сильно, что соски казались двумя спелыми ягодами, готовыми лопнуть. Живот — мягкий, с серебристыми линиями растяжек, и Лев вдруг физически почувствовал, как эти линии когда-то растягивались под его собственным весом внутри нее. Бедра — широкие, сильные, с нежной рябью кожи, которую хотелось сжать до синяков. А между ними... темная, влажная щель, губы чуть приоткрыты, будто уже ждали. Запах. Тяжелый, соленый, животный. Запах женщины, которая его родила. И от этого запаха у Льва внутри все сжалось и одновременно разлилось жаром.
Он почувствовал, как член наливается, поднимается, тяжелеет прямо на глазах — медленно, неотвратимо, будто кто-то невидимый дергает за невидимые ниточки. Кончик уже блестел, предательская капля выступила и повисла.
Анна смотрела на сына.
Ее мальчик... уже не мальчик. Узкие плечи, длинные руки, плоский живот и этот член — сейчас он был красивее, чем она могла себе представить. Розовый, с тонкой кожей, с набухшей головкой, которая дрожала при каждом его вдохе. Яички подтянулись, стали плотнее, и Анна ощутила, как у нее самой внутри все пульсирует, как влагалище наполняется теплой, липкой пустотой, требующей заполнения. Ее соски ныли так сильно, что она едва сдержалась, чтобы не сжать грудь ладонями. Между ног стало мокро — ощутимо, неприлично мокро, и она знала, что если сейчас сведет бедра, соки потекут по внутренней стороне.
Она видела, как он смотрит на ее пизду. Видела, как его член дернулся еще сильнее, стал твердым, как камень, и головка налилась темно-розовым. И от этого взгляда ее клитор набух и запульсировал так, что она чуть не застонала вслух.
— Мама... — вырвалось у Льва хрипло, почти неузнаваемо.
— Лева... — ответила она тем же шепотом, и голос дрожал от чего-то, что уже не было страхом.
Они не двигались. Но воздух между ними дрожал, будто его можно было потрогать. Каждый вдох — и запах друг друга врывался в легкие, в кровь, в мозг. Пот, кожа, возбуждение, стыд, который уже превращался в невыносимое, сладкое унижение.
Их дыхание снова стало одним целым. Грудь матери поднималась и опускалась в такт его собственному. Соски болели. Член Льва стоял вертикально, дрожал, и тонкая ниточка предэякулята тянулась вниз, к полу.
Они были голые. Они были мать и сын.
И они уже хотели друг друга так сильно, что это было больно.
Голос Вальца снова разрезал тишину, довольный и холодный:
— Отлично. Теперь подойдите ближе. Очень близко. Пусть кожа коснется кожи. Полная эмпатическая синхронизация. Не сопротивляйтесь. Это естественно.
И они знали: они не смогут сопротивляться.
Уже не смогут.
2
Голос Вальца из динамика был почти ласковым, будто он гладил их по мозжечку:
— Отлично. Сопротивление воле — ноль целых, ноль десятых. Переходите к центру платформы. Тактильная калибровка. Кожа к коже. Сейчас.
Слова не просили. Они вбивались прямо в спинной мозг, как гвозди в мягкое дерево. У Льва подкосились колени. У Анны — тоже. Они сделали шаг одновременно, будто их тянула одна невидимая нить, привязанная к солнечному сплетению.
Расстояние исчезло.
Грудь к груди. Живот к животу. Ее соски, уже твердые от холода зала и от чего-то еще, впились в его кожу, как два раскаленных гвоздика. Лев ощутил это не только собой — он ощутил это ее телом: острую, стыдную вспышку, когда
Возбуждение