как золотистая жидкость продолжает растекаться внутри, связывая их нервы в один пульсирующий клубок. Его член дергался от каждого ее вдоха. Ее соски, казалось, горели у него на языке. Он чувствовал, как между ее ног все еще течет — и это было его собственное тело, которое реагировало на ее возбуждение.
Профессор Вальц довольно улыбнулся, глядя на экраны: две кривые, которые теперь бились в унисон.
— Отлично. Базовая синхронизация — 94 %. Осталось сорок минут до пика.
Он повернулся к стеклу, за которым невидимо сидели наблюдатели — тени в дорогих костюмах, с бокалами в руках.
— Господа, приготовьтесь. Скоро вы увидите, как мать и сын станут единым организмом... во всех смыслах. Поле готово. Испытания начинаются.
Их перевели в соседнее помещение, названное профессором Вальцем «камерой активации». Это была круглая комната, стены которой представляли собой матовые молочно-белые панели, излучавшие мягкий, рассеянный свет. Пол был покрыт упругим, теплым на ощупь материалом. В центре лежал низкий, широкий постамент, обтянутый темным, впитывающим влагу текстилем. Ни мебели, ни зеркал, ничего, что напоминало бы о нормальном мире. Только две небольшие вентиляционные решетки и почти невидимые стеклянные линзы объективов в стенах.
Дверь за ними закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Они остались одни. Или не совсем.
Сначала ощущения были похожи на легкое опьянение. Легкая дурнота, тепло, разливающееся от таза по всему телу, как после глотка крепкого алкоголя. Но затем что-то пошло не так. Лев почувствовал, как его собственное дыхание начинает синхронизироваться с дыханием матери. Он слышал не только звук, но и ощущал грудной клеткой мелкую дрожь ее вдоха и выдоха. Анна чувствовала легкое покалывание в кончиках пальцев Льва, как будто это были ее собственные руки.
— Мам... — начал он, и его голос прозвучал странно громко и близко в ее ушах. Он увидел, как вздрогнули ее веки, — она услышала его не только ушами.
— Не говори, — прошептала она, но это было бесполезно. Шепот прозвучал внутри его черепа, как собственная мысль.
Они стояли, не двигаясь, пытаясь осознать границы собственных тел, которые начали таять. Стыд и ужас от пережитого в процедурной еще бушевали где-то на периферии сознания, но их оттесняла волна нового, нарастающего чувства. Это была не эйфория. Это была гипер-осознанность. Каждая складка бумажной рубашки на коже ощущалась как шершавая наждачная бумага, но при этом... вызывала странный резонанс. Ткань терла ее соски — и он чувствовал слабый, отраженный зуд на своих собственных. Рубашка, открытая сзади, обнажала его спину — и она чувствовала мурашки, пробегающие не по своей коже.
Прошло минут пятнадцать. Молчание стало невыносимым, потому что оно было наполнено слишком громкими ощущениями.
В стене щелкнул динамик, и голос Вальца ударил в уши, будто кнут:
— Этап активации. Разденьтесь. До конца. Сейчас.
Лев ждал, что внутри все взорвется: крик, ярость, стыд, который сожжет его живьем. Ничего подобного. Только глухое, влажное тепло разлилось в груди и ниже, и мысль, чужая и одновременно своя, лениво прокатилась по мозгу: «Ткань — это преграда. Преграда — боль. Снять». Он даже не успел испугаться того, как естественно это прозвучало.
Он перевел взгляд на мать.
Анна уже тянула пальцы к завязкам халата на спине. Движения были медленными, будто она плыла в густом сиропе. Глаза — широко раскрытые, влажные, без единой тени ужаса. В них было что-то хуже ужаса: голодное, почти детское любопытство. Она смотрела на собственные руки, развязывающие узел, словно впервые видела, как работают пальцы. Губы чуть приоткрыты, дыхание тяжелое, прерывистое.
Лев повторил за ней. Бумажный халат соскользнул с плеч, шурша, будто крича о том, что происходит. Ткань упала, и прохладный воздух мгновенно облизал
Сводный брат(ЧАСТЬ 1)