на случай, если с космонавтом случится что-то, что нельзя предотвратить. В таком случае страхующий должен не спасать космонавта, а драить люк.
Я помахал роботу, тот моргнул – все его три клешни были заняты, и помахать он не мог просто физически.
– Как вид, капитан? – спросила у меня в шлеме Дахарта.
– Всегда поражает меня до глубины души, – сказал я.
– Вы шутите? – спросила Дахарта.
– Нет, – сказал я. – Я люблю большой космос.
Она промолчала, наверное, соглашаясь. Дахарта, я уже это замечал, иногда делала необычную вещь. Замолкая, она не закрывала канал связи, и до меня доносились тихие шумы с ее конца. Получалось как будто она дышит в трубку – я никогда раньше не слышал, чтобы корабль так делал, и мне приходилось признать, что это очень облегчает общение. В такие моменты я как бы чувствовал ее присутствие, даже когда мы не разговаривали. Возможно, если бы она делала так всегда, это начало бы раздражать – хотя я и так всегда помнил, что в полном одиночестве нахожусь только в собственной каюте. Но Дахарта точно подбирала моменты для того, чтобы не до конца скрыть свой голос. Вот и когда я, повиснув в пустоте, смотрел на далекую звезду, до меня донеслась ее тихая музыка и мягкий, уже, в общем-то, домашний шелест двигателей.
Вокруг звезды распускались полупрозрачные щупальцы Старшей туманности, первой важной точки нашего полета. Я попытался найти космическую станцию, у которой мы собирались остановиться, чтобы сверить данные с местными компьютерами, но это, конечно, было невозможно – станция давала света, может быть, на день пути, а сейчас до нее оставалось не меньше месяца.
Наконец, еще раз проскользив взглядом по звездам, я повернулся к Дахарте. Все-таки целью моего выхода в космос было ее тело. Я попытался найти поршни, которые видел внутри, но это было непросто – весь верхний борт Дахарты был покрыт сложными сплетениями проводов, стягивавших неожиданно неровные осколки мрамора, будто вросшие в ее тело, а на самом деле, конечно, притянутые и встроенные ею в систему охлаждения. Я перелетел ближе и заметил что-то необычное. В одном месте провода расступались, образовывая глубокую щель шириной в пару метров. В щели что-то поблескивало и подрагивало, но свет звезды сюда не попадал и рассмотреть ее было сложно.
– Дахарта, – сказал я. – Дайте, пожалуйста, света на верхний отсек, у основания двигателей.
– Сюда? – спросила она, и по распахнутой части ее тела протекла река фиолетовых огней. Я увидел, что щель, которая теперь тянулась прямо подо мной, еще глубже, чем мне показалось вначале, наверняка она рассекала корабль почти до середины. Внизу, под огнями, щель была затянута сотней проводов, которые были совсем не похожи на все остальные провода Дахарты. Тонкие, вряд ли шире моего запястья, они не провисали и не сплетались, а тянулись ровными рядами. Они исчезали в стенах с обеих сторон щели, но не в обычных проводных портах, а в широких округлых отверстиях, похожих на приоткрытые рты.
– Что это? – спросил я.
– Как вы думаете? – спросила Дахарта. Я стал медленно опускаться к проводам.
Они были натянуты так, что я мог бы спокойно протиснуться между ними, и приблизившись, я увидел, что под проводами что-то движется. По дну щели скользили большие, ритмичные механизмы, похожие на гигантские молотки.
Музыка в моем шлеме стала громче – видимо Дахарте хотелось, чтобы я слушал ее внимательнее. Я опустился к проводам, осторожно провел над одним из них рукой. Рука передала вибрации и тепло. Было непонятно, зачем провода отдают это в пустоту.
Не надо с ней общаться