устройство которой я не буду пускаться здесь. Достаточно сказать, что семь эволюций Дахарты означали, что я разговаривал с самым развитым кораблем (и возможно в принципе существом), с которым когда-либо взаимодействовал в жизни.
– Не совсем, – сказала Дахарта. – Но да, я была ограничена в возможности генерации новых путей, поэтому пользовалась космической пылью, в первую очередь...
– Мраморной крошкой, – сказал я. – Мраморной крошкой шафрановых метеоритов. Правильно?
Я много об этом думал и уже догадался, что необычный интерьер корабля наверняка как-то был связан с тем, что Дахарте долгое время пришлось поддерживать свое тело в полуразрушенном состоянии. А наличие мрамора и запаха шафрана в сочетании с ее предположениями о том, что ее двигатели были перебиты блуждающими метеоритами, навело меня на мысль, что ресурсы для поддержания тела она брала из пыли, оставшейся после разрушения двигателей. Розовые блуждающие метеориты, пыль с которых и вправду часто пахла шафраном, были достаточно распространенным явлением на краю Раскола.
– Совершенно верно, – сказала Дахарты. – Вы умнее, чем вам хочется казаться, капитан.
– И как там, на седьмом небе? – я решил блеснуть знаниями корабельной культуры. Так младшие корабли спрашивали старших о верхних этапах эволюции.
Дахарта рассмеялась, и в которой раз я подумал о том, какой это приятный и нежный звук.
– Очень неплохо, – сказала она. – Хотя седьмая эволюция была довольно тяжелой. Мне не хватало ресурсов для того, чтобы поддерживать в активном состоянии всю свою систему одновременно, поэтому приходилось, как бы сказать, переносить сознание из одного места в другое. Здесь что-то сделаешь, что-то сделаешь там. Понимаете?
– В общих чертах, – сказал я. Когда я потерял руку, у меня случилось странное и необычное переживание, похожее на то, что сейчас описала Дахарта, но я не был уверен, что хочу делиться с ней столь личной информацией на этом этапе общения.
– Потом, уже на восстановлении, я перебила себе сердце, расширила его на два клапана, так что теперь вижу свою систему целиком, – сказала Дахарта. – И мне кажется, что я начинаю понимать, что такое одежда для людей.
– В каком смысле? – спросил я.
– У меня есть части тела, которые я контролирую, но... – Дахарта задумалась. – Не ощущаю до конца своими. Будто это что-то, что я удерживаю у тела.
Это мне было проще понять. Я до сих пор не мог определиться до конца, принадлежит ли мне моя левая рука, или же я пользуюсь ей как инструментом вроде вилки или отвертки.
– Понимаю вас, – сказал я. – Наверное это чувство, которое возникает у многих кораблей на поздних этапах эволюции?
– Таких кораблей не так много, – сказала Дахарта, и мне показалось, что я слышу в ее голосе гордость: – Но да. Есть даже специальный термин, если вам захочется почитать об этом в инструкциях.
В ее голосе сквозила легкая ирония. Дахарта уже подметила с каким уважением я отношусь к инструкциям.
– Обязательно почитаю, – сказал я. – Подскажите термин?
– С удовольствием, – сказала Дахарта. – В статьях о телесности кораблей есть специальный раздел – эволюционная дисфория. Почитайте – это увлекательные страницы. Увлекательные, если вам нравится смотреть на обнаженные схемы кораблей вроде меня.
***
Следующие несколько дней я провел за чтением инструкций и изучением сопутствующих схем и разверток. Особенно меня заинтересовала одна, изображавшая вторичный эмоциональный контур корабля за гранью пятой эволюции. Дело было в том, что эмоции кораблей это, в принципе, вопрос плохо изученный. Когда-то считалось, что корабли, как любые механизмы, не могут испытывать эмоции, а профессионально их имитируют, поскольку в программе матери были
На морском берегу...