Я осторожно положил руку на провод, провел по нему пальцами.
– Сильнее, – сказала Дахарта. Я дернул провод, и тут же услышал нежную ноту, вклинившуюся в плавную мелодию Дахарты. Я дернул соседний провод, и услышал уже другую ноту. Я парил над огромным струнным полотном, под которым двигались поршни, бьющие то по одной, то по другой струне.
– Зачем они выведены наружу? – спросил я.
– Чтобы кто-то кроме меня мог на них сыграть, – сказала Дахарта. – Попробуйте.
Я полетел над струнами, ведя по ним рукой и слушая, как переливаются в мелодии ноты. Вверх, потом вниз. Я попробовал дергать струны не подряд, пытаясь создать что-то новое. В шлеме ноты зазвучали в разнобой. На мгновение музыка Дахарты смолкла, и звучали только мои руки по ее струнам, а потом она поймала мой ритм, и стала подыгрывать, так что ее музыка слилась с моей. Я добрался до самых двигателей, полетел обратно, стараясь в такт дергать струны, иногда возвращаясь назад, иногда делая рывок вперед. Я очень надеялся, что Дахарта записывает то, что у нас получается – я никогда не слышал такой красивой музыки.
– Капитан, – сказала наконец Дахарта. – Возвращайтесь на борт. Я бы не хотела, чтобы вы застряли по ту сторону спасательного троса.
***
Я надеялся, что в какой-то момент, все-таки, привыкну к синхронизации с Дахартой, но этого не произошло. Наоборот, со временем мне становилось все сложнее расслабиться после нашего соприкосновения. Медитация не работала, и даже из холодного душа я стал выходить, все еще чувствуя стыдное возбуждение. Более того, я обнаружил, что даже просто размышления о Дахарте и синхронизации заставляют мое тело нагреваться. Скафандр сразу начинал жать там, где жать ему не полагалось.
Не думать о синхронизации было сложно – чем ближе мы подходили к звезде и станции, тем чаще нам нужно было сопоставлять данные и разбираться в маршрутах, а эта работа была бы просто невозможна без этого соприкосновения. Я вкладывал руку в порт Дахарты и жмурился, надеясь, что на этот раз не почувствую сладкого чувства, расплывающегося по всему телу из живота, но каждый раз мой организм меня подводил. Дахарта тоже реагировала на наше соединение – если мои глаза были открыты, я видел, как скачком меняются цифры на панели. Но мы, по странному негласному соглашению, этого не обсуждали – ей наверняка тоже было стыдно, что такая обычная вещь как синхронизация влияет на ее системы.
В очередной раз спрятавшись в каюте, чтобы не краснеть перед Дахартой после синхронизации, я попытался проанализировать свои чувства. Во-первых, жал скафандр. Я снял его, разделся до нага, встал перед зеркалом. Наверное, для внешнего наблюдателя первой в глаза бросалась моя механическая рука, которую я намеренно не пытался сделать похожей на потерянную конечность. Многие, пройдя подобные операции, покрывают механизмы искусственной кожей, так что их почти невозможно отличить от родных, но моя рука осталась стальной, перевитой проводами, иногда тихо жужжащей из-за отсутствия силиконовых заглушек. Из-за этого на меня часто оглядываются в портах.
А сам я давно не замечаю свою руку, как не замечаю шрамы, которых у меня много – несмотря на месяцы, проведенные в госпиталях и тренировочных центрах. Моя кожа, как сказал хирург, слишком нежная – даже при механической регенерации она отказывается сглаживаться там, где была нарушена ее естественная структура.
Все мое внимание было приковано к напряженным мышцам живота и ниже, там, где ярче всего ощущалось возбуждение, вызванное синхронизацией. Я понял, что мне хочется прикоснуться к себе, подогнать это возбуждение, и я поскорее отвернулся от зеркала, думая, что так станет проще. Передо
Аня и ее мокрое открытие