неё на бедре, прижавшись лицом к её влажной промежности, он лишь успел глубоко, с наслаждением вдохнуть её густой, возбуждающий запах. Его губы в полузабытьи обхватили её пульсирующий клитор в последнем, нежном поцелуе. И он заснул почти мгновенно, продолжая во сне слабо, рефлекторно посасывать его точно так же, как когда-то засыпал младенцем, не выпуская материнский сосок изо рта.
Эмили ещё долго лежала без сна. Мысли, тяжёлые и острые, роились в её голове, не давая покоя. Предательство Клэр. Спокойное, циничное избавление от них, как от мусора. Вечер похищения, фургон, ужас. И теперь — эта новая, извращённая реальность, где её материнский долг превратился в необходимость развращать собственного сына, растлевать его, чтобы спасти от пыток. Она думала о том, что приготовил им Виктор дальше. О том, что случилось с его предыдущими жертвами. О фотографиях в папке. И только под самое утро беспокойный, тревожный сон наконец сжалился над ней и унёс в забытье, ненадолго скрыв от неё и настоящее, и прошлое, и будущее.
Глава 17. Последняя дырочка.
Том проснулся первым. Тусклый свет от ламп на потолке бункера падал через решётку, окрашивая всё в серый, металлический цвет. Он лежал на боку и видел маму. Она спала рядом, свернувшись калачиком, поджав колени к груди. Эта поза, такая детская и беззащитная, открывала всё самое сокровенное.
Между её бёдер, в полумраке, виднелась её киска. Длинные, тёмно-розовые малые половые губы довольно сильно выпирали из-под больших. Они были чуть приоткрыты, обнажая влажную, тёмную щелку, ведущую вглубь. Оттуда исходил слабый, знакомый, сводящий с ума запах — запах его мамы.
Он наклонился ближе, одной рукой аккуратно раздвинул её ягодицы. Потом приник лицом прямо к её промежности и вдохнул полной грудью, вбирая в себя этот густой, тёплый аромат. Не удержавшись, он поцеловал её влажные, мягкие губки — сначала одну, потом другую, едва касаясь их губами. Потом, движимый пробудившимся с новой силой желанием, он встал позади неё на коленки и, всё ещё глядя на эту завораживающую картину, направил свой уже твёрдый член к её влажному, зовущему входу.
Головка его члена коснулся её плоти, и её тело во сне чуть вздрогнуло. Это была его мама. Та самая, о которой он тайно мечтал, засыпая в своей кровати, за которой подглядывал, спрятавшись за дверью, чей запах сводил его с ума, чьё тело было запретным плодом в его самых потаенных фантазиях. И теперь она его, всегда рядом, всегда раскрытая, всегда голая.
Том надавил сильнее, и его член, начал медленно погружаться в неё, в маму. И её влагалище, тёплое и влажное, расслабленное сном, мягко обняло его, приняло внутрь себя. Том уже был готов взорваться от этой сомкнувшейся вокруг его члена плоти. Он зажмурился, сдерживая рычащий стон, который рвался из его груди. За все время это было первый раз, когда он проснулся раньше мамы и он вошел в нее, начиная новый день. Это было высшим наслаждением, которое он только мог вообразить, войти утром во все еще спящую маму. Это было пределом всех его желаний, которые непостижимым образом воплотились в реальность. Абсолютное, животное обладание самым запретным, самым родным телом на свете. Возвращение в ту самую тёплую, тёмную, безопасную глубину, откуда он когда-то вышел.
Эмили проснулась не сразу. Сначала в её сон вплелось ощущение приятной, глубокой наполненности внизу живота. Потом — ритмичное, знакомое движение внутри. Тепло. Давление. Мокрый звук трения при каждом входе и выходе. Её сознание, плывущее в бессознательном, сначала приняло это за продолжение сна, одону из тех бесконечных эротических грез, в которые она погружалась дома, лежа у себя в
Радужные тентакли в кабинете химии.