плыл. Он двигался внутри неё на автомате, ритмично, глубоко, но сознание его было там, где вибрация в его анусе сливалась с трением члена в её влажном, пульсирующем влагалище в единый, непрерывный поток. Он полностью отдался ощущениям, растворился в них, позволил им течь сквозь себя, заполнять каждую клеточку его тела, вытеснять мысли, страх, память. Осталось только тело. Только жар. Только ритм.
Эмили потянулась к оставшейся на матрасе второй пробке — побольше, с рифлёной текстурой. Быстро, одной рукой, она густо смазала её. Затем её пальцы скользнули между её собственных ягодиц. Она уже была возбуждена и расслаблена. Без усилий, с лёгким нажимом, она ввела широкий силиконовый наконечник себе в анус. Процесс был быстрым и почти незаметным для Тома, пока она не нажала на кнопку в основании.
Тонкое, но более плотное «бззззз» присоединилось к первому, создавая странную вибрирующую симфонию. Эмили слегка выгнула спину — ощущение было интенсивным и неимоверно приятным.
— А теперь... — её голос стал низким, полным тёмного возбуждения, — ты чувствуешь членом, как вибрирует пробка в моей попке?
Том замер, вглядываясь в её лицо, а потом сосредоточился на ощущениях. И правда — сквозь тонкую, податливую перегородку до его члена доходили лёгкие, пульсирующие толчки из её заднего прохода. Едва уловимо, ритмично, глубоко. Его глаза расширились.
— Да, мам... — прошептал он, и в его голосе прозвучал чистый детский восторг. — Круто...
— Видишь, — продолжила она и, наклонившись, крепко обняла его за плечи — так, что её твёрдые соски вдавились в его грудь, как два острых, горячих камешка. — Наши три дырочки и твой член... все работают. Ни одна не простаивает.
Эмили поцеловала его в губы, Том ответил ей. Поцелуй был глубоким и жадным — их языки играли друг с другом, дыхание смешалось, и в этом поцелуе не осталось ничего, кроме чистой, животной близости. Все дырочки теперь работали. Вибрировали, сжимались, принимали и отдавали... в полную силу.
— А теперь... представь, — прошептала она хрипло, горячим, влажным шёпотом. — Что у нас в попках... не пробочки. А два больших... твёрдых... длинных члена. И они ебут нас. Вместе. Пока ты ебешь меня в пизденку..., они ебут нас сзади. Глубоко. Медленно, а может быть быстро и яростно. И мы все движемся в одном ритме...
Её слова, произнесённые на самом пике его возбуждения, не встретили сопротивления — его сознание, распалённое вибрацией, жаром её тела, ритмом движений, не отшатнулось от образа, а жадно впитало его. Страх не успел родиться: возбуждение подхватило эту картину, приняло её, обволокло и многократно усилило. В воображении вспыхнул яркий, детализированный образ: огромные, покрытые венами фаллосы, входящие в них сзади, растягивающие, заполняющие до отказа, двигающиеся в такт с его собственными толчками. Чужие руки, сжимающие бёдра. Ощущение тотального, абсолютного проникновения, в котором уже не различить, где заканчивается он и начинаются они. Это больше не было болью или унижением. Это превратилось в мощный, всепоглощающий поток чистого наслаждения, не знающего границ, в котором растворялось всё — стыд, страх, даже само ощущение отдельного я.
Его тело выгнулось дугой, мышцы спины и ягодиц напряглись, как стальные тросы под чудовищным натяжением, и он вогнал член в маму — до упора, до соприкосновения лобковых костей, до того предела, за которым, казалось, уже некуда, но он всё равно пытался войти в нее еще глубже, слиться, исчезнуть в ней. Он замер, вдавившись лицом в её плечо, и из горла вырвался хриплый, звериный рёв — не крик, не стон, а что-то первобытное, что не нуждалось в словах.
Внутри Эмили его член словно взорвался, выплёскивая густые,
Как хочется чтоб все тебя узнали!