Том, задыхаясь, прижал лоб к её плечу, его движения стали ещё более целеустремлёнными, яростными.
— Мам, — прошептал он в такт толчкам, и в его голосе, срывающемся от напряжения, снова прозвучала та самая детская, безудержная восторженность, — у тебя самая красивая пизденка на свете.
Эмили улыбнулась, и её голос неожиданно для неё самой стал низким и в нём появилась хриплая нотка, выдавшая внезапную волну возбуждения:
— А откуда ты знаешь, что она самая красивая? Ты что, другие видел?
Том вжался в неё сильнее, его толчки стали глубже, словно он хотел физически доказать свою правоту.
— Да, мам.
— А где? — выдохнула она, её пальцы впились в его спину.
— Ну... в интернете. Я смотрел. Но такую, как у тебя, не видел.
Слова повисли в воздухе на секунду, не сразу долетев до её сознания. Она поцеловала его, глубоко и жадно, а потом оторвалась, чтобы взглянуть ему в глаза.
— Как это, ты смотрел в интернете и... сравнивал с моей? Ты что, видел мою... ну... до всего этого?
— Да, мам, — прошептал он, и его лицо залила краска смущения, смешанного с тем же диким возбуждением, что начало разгораться и в ней.
Внутри Эмили что-то перевернулось — клубок стыда, материнского ужаса и внезапного, обжигающего возбуждения:
— И как это ты умудрился?
— Помнишь, — начал Том, — год назад, ты пришла со дня рождения подруги. Сказала, что тебе надо освежиться, я пошёл к себе. А когда зашёл в гостиную... ты лежала на диване на боку, поджав ноги, как всегда, и смотрела телевизор. На тебе был... тот коротенький халатик, купальный. Он задрался, и... попа была видна, и... пизденка.
Эмили вспомнила тот вечер во всех деталях. Пару бокалов вина после долгого перерыва, лёгкое, приятное головокружение. Она пошла в душ и только там обнаружила, что её привычный, плотный халат лежит в корзине для стирки. Недолго думая, накинула старый, короткий пляжный, из тонкой, почти прозрачной ткани. Вернувшись в гостиную, она решила прилечь, пока голова немного не прояснится, и почти сразу погрузилась в полудрёму. Смутный скрип двери, ощущение прохладного воздуха на коже... Она лишь смутно осознала, что подол задрался, и резко села, натягивая ткань. Том что-то буркнул себе под нос и тут же скрылся на кухне. Она надеялась, что он ничего не разглядел.
Теперь же эта надежда рухнула, и на её место пришла волна сумасшедшего, запретного возбуждения.
— И что... — её голос оборвался, она прикусила губу, — что ты увидел?
Том, смущаясь и дрожа от нахлынувших воспоминаний, выпалил:
— Твои малые половые губки... они так сильно выпирали из-под больших. Длинные, тёмно-розовые, влажные, и между ними была глубокая, тёмная, мокрая щелка. Я видел, как они блестели в свете телевизора.
Эмили была уже на грани, её внутренние мышцы судорожно сжимали его член в серии коротких, непроизвольных спазмов.
— И... что... что ты почувствовал тогда? — выдавила она.
— Я... я сначала испугался, что ты поняла, что я увидел. Сразу пошёл на кухню, типа воды попить. А потом, в своей комнате... они у меня перед глазами стояли. Эти... губки. И я... я стал дрочить. Впервые так. Представляя их.
Эти слова стали последней каплей. С криком, в котором смешались стыд, дикое возбуждение и всепоглощающая похоть, Эмили кончила. Том, подхваченный её волной, с глухим стоном вогнал себя в неё в последний раз, и они застыли, соединенные воедино оргазмом, который был рождён не только их телами, но и этой шокирующей, сблизившей их до предела исповедью.
Том медленно сполз с неё, его дыхание было ещё неровным, но он, не делая
голоднные домохозяйки