что на мгновение потемнело в глазах. Она зажмурилась. Ее дрожащие пальцы потянулись вниз. Она раздвинула большие, а затем и малые половые губы, обнажив розоватую, влажную слизистую и маленький, скрытый бугорок.
— Это... преддверие влагалища. Здесь расположено наружное отверстие мочеиспускательного канала и... клитор.
— «Клитор» — это уже лучше, — кивнул брюнет. — А «влагалище» — это «дырка». А теперь, профессор, пожалуйста, повернитесь к нам спиной. Наклонитесь и разведите ягодицы. Нам нужно увидеть все возможные... точки доступа.
Казалось, земля уходит из-под ног. Она выполнила приказ. Повернулась, наклонилась. Потом, стиснув зубы, руками развела собственные ягодицы, обнажая сомкнутое анальное отверстие. Холодный воздух ударил по самой уязвимой, интимной части ее тела. Она стояла раком, выставленная на обозрение, и ждала следующего удара.
— Так-так, — раздался заинтересованный голос. — И это тоже... дырка?
— Анальное отверстие. — прошептала она.
— «Жопа», профессор. Или «задница». А дырка в ней — «задняя дырка». Так и запомним. — Брюнет сделал паузу. — Теперь, по пунктам, профессор Грейнджер: куда можно трахать грязнокровку? Перечислите все возможные... места.
Она стояла в этой немыслимо унизительной позе и должна была отвечать.
— Во... во влагалище. В анальное отверстие. В рот.
— Непонятно, — сказал пуффендуец. — Повторите, но правильно.
Она глубоко, прерывисто вдохнула. Внутри все кричало.
— В пизду. В жопу. В рот.
— Вот теперь понятно, — удовлетворенно произнес брюнет. — Спасибо за наглядность. Вы можете выпрямиться.
Она выпрямилась, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу.
— А теперь, профессор, поскольку тема важная и требует полной концентрации... — он обвел взглядом одобрительно кивающих однокурсников, — мы будем признательны, если вы продолжите лекцию в том же... наглядном виде. Чтобы в любой момент можно было что-то уточнить. Вы не против?
Это была не просьба. Это была констатация. Контракт молчал, но его холодное присутствие было ощутимо.
— Я... не против, — сказала она глухо.
— Отлично. Продолжайте, пожалуйста.
Она продолжила. Голая. Стоя за кафедрой, стараясь говорить о физиологии, о циклах, о функциях, в то время как ее собственное тело — с татуировкой, с шрамом — было выставлено перед ними как живой экспонат. Она видела, как они смотрят. Не с жадным возбуждением, а с холодным интересом, временами перемежающимся усмешкой. Они делали заметки, изредка перебрасывались репликами, и каждый их взгляд был иглой, вонзающейся в ее кожу. Стыд был таким всепоглощающим, что он перестал быть эмоцией и стал физическим состоянием — жжением в груди, холодным потом на спине, одеревенением мышц. Она говорила, а ее разум разделился: одна часть механически выдавала информацию, другая — наблюдала за этим кошмаром со стороны, третья — горела в аду унижения. Она читала лекцию голой перед теми, кто помнил ее другой, и это было почти невыносимо.
Урок закончился. Они не спеша собрали вещи. Никто не сказал «спасибо». Они просто выходили, бросая на нее последние оценивающие взгляды. Один, проходя мимо кафедры, проронил:
— Познавательно, профессор. Ждем продолжения.
Когда дверь закрылась за последним студентом, она несколько секунд просто стояла, опершись о кафедру, голая в пустом классе, пытаясь перевести дыхание. Потом медленно, как в тумане, наклонилась, подняла мантию и надела ее. Ткань, прилипшая к влажной от пота коже, казалась единственным, жалким укрытием в этом новом мире. Ее первый урок превратился в тщательно спланированный ритуал смирения. Ее знания, ее интеллект, ее способность говорить — все было поставлено на службу ее же унижению. И она прошла через это. Потому что должна была. Потому что Контракт и двадцать пять лет впереди не оставляли выбора. Это был всего лишь первый день.
***
Но настоящее, первобытное унижение ждало ее вечером. Дверь распахнулась, и ввалилась толпа
Новая реальность