парней, высокий и тощий, с хищным лицом, тихо что-то сказал своему другу, и оба фыркнули, не отрывая от нее глаз.
За столом сидел мужчина в халате, похожий на аптекаря. Перед ним лежали странные инструменты.
— Полностью разденьте ее, — сказал он равнодушно.
Руки стражей сорвали с нее мантию. Она встала посреди комнаты совершенно голая, пытаясь прикрыться руками, но один из стражей грубо отвел ее руки за спину, держа их. Воздух ударил по коже. Она почувствовала, как взгляды студентов будто физически щекочут ее кожу — от лица, вниз по шее, к груди, к животу, к лобку, к ногам. Она видела, как глаза студентов скользят по ее телу, задерживаясь на синяках и царапинах, оставшихся от пыток. Одна из девушек, с красивым лицом, презрительно сморщила нос.
— Волосатая, — громко заметила она.
— Это исправим, — сказал мужчина в халате. Он взял в руки тонкий металлический жезл с округлым наконечником. — Это навсегда удалит нежелательную растительность. Держите ее.
— О, начинается! — оживился тот самый тощий слизеринец. — Сейчас наша гриффиндорская львица станет гладкой, как те голые облезлые кошки.
— Или как хорошо вычищенная свинья перед забоем, — добавила его подруга, и группа сдержанно захихикала.
Он поднес жезл к ее лобку. Раздалось тихое жужжание, и по ее коже пробежала волна странного, щекочущего онемения. Она не чувствовала боли, но видела, как темные курчавые волоски на ее лобке, теряли цвет, становились седыми, а затем осыпались, как пепел. Жезл двигался методично, лишая волос сначала всю лобковую область, затем подмышки, голени, ноги, все тело, кроме головы. Ощущение было жутким — не больно, но необратимо. Она чувствовала себя общипанной птицей, лишенной естественного покрова. А слизеринцы смотрели на нее, как на диковинку в зверинце.
— Смотри-ка, какая гладенькая стала, — усмехнулся один из парней-слизеринцев. — Теперь хоть видно, куда засовывать. А то волосы мешали бы. Ну что, Грейнджер, нравится быть лысой, как коленка? Теперь ты вся такая... доступная.
— И не только снаружи, — добавила девушка с острым лицом, ее глаза зло блестели. — Скоро и изнутри почистят.
— Теперь клеймо. На правую ягодицу. Знак собственности школы, — объявил мужчина. Он достал из жаровни, стоявшей на магическом подогреве, металлический штамп. На его конце был узнаваемый герб Хогвартса: лев, барсук, змея и орел вокруг большой буквы «H». Металл светился тусклым, зловещим красным светом, источая жар, который чувствовался даже на расстоянии.
— Прижмите ее, — сказал он, и стражи грубо перевернули ее, заставив лечь на стол животом. Один из стражей держал руки и спину, другой прижал ноги. Она лежала, повернув голову набок, и видела ноги студентов, которые подошли еще ближе, чтобы не пропустить ни секунды. Их лица теперь были прямо над ней, искаженные любопытством и жестокостью.
— Гори, грязнокровка, гори ярко, — прошипел один из юношей, его голос дрожал от предвкушения. — Чтобы все знали, чья ты, тварь. Наша школьная собачка. С меткой.
— Да пожирнее сделайте эту метку, — сказал другой. — Чтобы через десять лет читалось, кто она и кому принадлежит.
— Не волнуйся, шрам останется навсегда, — уверенно произнесла девушка. — Как и память о сегодняшнем дне. Для всех нас.
Раскаленный докрасна штамп с гербом приблизился к ее коже. За мгновение до касания она почувствовала невыносимый жар. А затем — ад. Металл впился в плоть с шипящим звуком, как раскаленный нож в масло. Боль была абсолютной, всепоглощающей. Это было не просто жжение — это было ощущение, будто саму ее суть, ее связь с этим местом, которое когда-то было домом, выжигали каленым железом. Она закричала
курс массажа