— с её дрожью, стыдом, этой странной теплотой, пульсирующей ниже живота.
— Хорошая девочка, — Лео пробормотал, его голос звучал почти с одобрением, и это было страннее любого удара. Его пальцы скользнули ниже, под резинку её трусиков, и Элиза услышала резкий звук рвущейся ткани прежде, чем почувствовала холод воздуха на обнажённой коже.
— Послушная, — произнёс он почти деловито, проводя пальцем вдоль одной из старых полос на её ягодицах. Элиза знала, как она выглядит: её кожа была испещрена тонкими, чуть поблёкшими линиями — результатом еженедельных порок. Они не должны были заживать полностью; свежие рубцы считались признаком приличной девушки.
Элиза почувствовала, как её тело обнажается полностью, когда последние клочки ткани упали на пол. Воздух в комнате казался плотным, наполненным её собственным стыдом и его ожиданием. Лео медленно провёл ладонями по её бёдрам, затем вверх по животу, словно проверяя качество товара. Его прикосновение было нежным, но безжалостным.
— Вон в том ящике, — его голос звучал спокойно, почти повседневно, как будто он указывал на кухонный шкаф. Элиза повернула голову и увидела деревянный комод с резными ручками. Он шлёпнул её по ягодице — не сильно, скорее как напоминание. — Инструменты для дисциплины. Сама выбери себе наказание, которое ты сегодня заслужила. И принеси мне.
Элиза ощутила, как её сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно даже сквозь толстые стены спальни. Комод. Она медленно подошла к нему, её босые ступни тонули в ковре, а между лопаток бегали мурашки. Каждый шаг заставлял её грудь слегка покачиваться — она не привыкла двигаться обнажённой.
Она стояла перед открытым ящиком. Внутри лежали инструменты, знакомые до боли — буквально. Паддл с перфорированной поверхностью для лучшего свиста воздуха, переделанная теннисная ракетка с заклёпками вдоль края. Плети — одна с мягкими лентами для начинающих, другая с узкими кожаными полосами, уже потемневшими от частого использования. Ремни с бляшками, гибкий ротанговый прут, даже металлическая линейка с закруглёнными краями. Всё аккуратно разложено, всё готово у использованию.
Элиза закусила губу, её пальцы дрожали над инструментами. Металлическая линейка — классика школьных наказаний, но слишком предсказуемо. Плеть с узкими ремнями оставит красивые полосы, но Лео выглядел расслабленным, вряд ли он хотел сейчас такой интенсивности. Она задержала взгляд на паддле с отверстиями — он создавал эффектный звук, но боль от него была поверхностной, больше театральной, чем по-настоящему проникающей под кожу.
Её ладонь потянулась к ротанговому пруту — тонкому и гибкому. Он был её личным кошмаром в академии: оставлял жгучую, пульсирующую боль, которая не утихала часами. Но именно поэтому он казался подходящим выбором — демонстрация готовности принять самое сильное, что он может предложить.
Элиза вынула ротанговый прут из ящика, его гладкая поверхность холодно лизнула ладонь. Она повернулась к Лео, держа предмет обеими руками, как подношение. Её колени дрожали, но голос звучал ровнее, чем она ожидала:
— Прошу наказать меня, господин.
Лео приподнял бровь. Его взгляд скользнул от её лица к пруту, затем обратно — медленно, как бы давая ей время передумать. Но она не опустила руки.
— Ты уверена? — спросил он. В его интонации не было угрозы, только лёгкое удивление, смешанное с любопытством, как если бы она выбрала слишком острую приправу.
Элиза не отвечала сразу. Она чувствовала, как прут слегка покачивается в её руках, отражая её собственное сердцебиение. Неужели он думает, что она просто пытается угодить? Или, может быть, проверяет её решимость?
— Он самый... подходящий, господин, — её голос дрогнул на последнем слове, но руки оставались неподвижными. Она знала, что сказала правду — ротанг не был самым жестоким инструментом в том
Мои фестивали