оценивающим, будто проверял реакцию на слова «шумели» и «на кураже».
Внутри у неё всё сжалось. Не от его присутствия, а от этого внезапного, грубого напоминания. В ушах снова отозвались те звуки — скрип кровати, приглушённые стоны, его хриплое дыхание. И странным, извилистым путём память мгновенно вывела её не к нему, а к тому грязному пустырю, к влажному дыханию на коже, к давящей тяжести... Тот же животный механизм, те же низкие звуки. Волна жара и стыда ударила в лицо, а внизу живота ёкнуло смутное, тёплое эхо недавнего собственного открытия.
Она не ответила, только опустила глаза, но, видимо, было уже поздно. Он заметил. Заметил, как она покраснела, как дыхание её стало чуть чаще, как пальцы сжали край простыни. Он принял это за знак — за знак, который ждал.
— Ага... — медленно протянул он, и в его голосе появилась густая, самодовольная удовлетворённость. — Я так и думал.
Он сделал ленивый шаг от двери, его руки опустились. Большие пальцы зацепились за резинку трусов. Он потянул её вниз, всего на пару сантиметров, но этого хватило. Тяжёлый, полуспящий член и плотные яйца вывалились из-под ткани, болтаясь на виду в нескольких шагах от её кровати. Он даже не взял его в руку, просто позволил всему этому висеть, демонстрируя, обращая на себя внимание, как на неоспоримый факт. Его взгляд при этом был прикован к её лицу, ловя каждое микродвижение.
— Ну что... вспомнила? — спросил он тихо, с той же издёвкой, но теперь смешанной с неприкрытым мужским тщеславием. — Или... захотела узнать поближе?
Он выдержал паузу, дав образу и вопросу повиснуть в воздухе. Потом, не торопясь, одной рукой засунул себя обратно в трусы, поправил ткань. Усмешка не сходила с его лица.
— Подумай. Мамка-то редко из дома надолго уходит.
И, бросив на неё последний, полный наглой уверенности взгляд, он развернулся и вышел, насвистывая что-то себе под нос.
Она осталась сидеть, глядя в пустоту перед собой. Стыд, замешательство и то самое, проклятое, неподконтрольное возбуждение вихрем крутились внутри. Он всё увидел не так. Он понял всё не так. Но своей грубой демонстрацией он ткнул её носом в её же собственную испорченность, в то, что её тело откликалось даже на это. И теперь он ушёл, уверенный, что оставил её мечтать о том, что болталось у него между ног. А она мечтала лишь о том, чтобы земля разверзлась и поглотила её вместе со всей этой грязью, которую она в себе обнаружила и которую теперь видел ещё кто-то.
Мысль ударила, как молния: «Мама редко из дома уходит надолго». Эти слова, брошенные им с такой наглой уверенностью, вдруг обрели невероятную, магнитную силу. Они стали не угрозой, а... возможностью.
Весь страх перед Чаром, весь ужас от той боли — они никуда не делись. Они сжимали горло холодными пальцами. Но под ними, глубже, пульсировало другое. То самое воспоминание о наполненности. О том, как её тело, пусть и растерзанное, было заполнено до предела, лишено пустоты и неопределённости. Это было ужасно, но это было ощутимо. И её собственное, жалкое самодельное удовлетворение в тишине комнаты было лишь бледной тенью этого.
Что если... Что если попробовать с ним? С человеком. Если уж он так в себе уверен, так всё «понимает». Пусть семья рухнет. Пусть мама возненавидит. Может быть, это будет доказательством. Попыткой вернуться к чему-то человеческому, пусть и через этого мерзкого, наглого человека. «Я должна попробовать. Я должна дать себе шанс узнать... узнать, могу ли я ещё...»
Решимость вспыхнула в ней, как сухой спирт — ярко, горячо и обжигающе. Она встала с
Танцы и не только