его зубами, и отпрянула на мгновение, чтобы перевести дух. Слюна и её слёзы смешались у неё на подбородке. Она смотрела на его член, мокрый теперь от её слюны, и чувствовала только леденящую пустоту внутри и странное, клиническое любопытство: Вот так это делается. Вот так люди это делают.
Продолжать было невыносимо, но остановиться — означало признать поражение. И она снова наклонилась, уже просто чтобы закончить начатое, чтобы пройти через это и получить то, за чем пришла — ту самую, желанную и пугающую наполненность, которая, как ей казалось, могла что-то доказать или стереть.
Он отодвинул её от себя, мягко, но решительно, заставляя прервать неуклюжие попытки. Встал с дивана, его тень снова накрыла её.
— Встань на диван. На колени. Ко мне спиной, — скомандовал он, и в его голосе уже не было намёка на ухмылку, только низкая, властная хрипотца.
Она покорно поднялась, её колени утонули в мягкой обивке. Поза была та же, что и тогда, в гаражах. Та же уязвимость, то же подставление. Но фон был другим: не ржавые стены, а знакомые обои, не запах пыли, а запах его тела и старой мебели.
Он потянулся к полке у телевизора, где среди прочего хлама лежала почти полная бутылка с прозрачной, скользкой жидкостью — интимная смазка, купленная, видимо, для её матери. Щелчок открывающейся крышки прозвучал громко в тишине. Потом на её кожу, между ягодиц, выплеснулось что-то холодное и очень скользкое. Он размазал смазку грубыми пальцами, его движения были неласковыми, деловитыми. Холод сменился странным, искусственным теплом. Потом его палец — один, толстый и настойчивый — упёрся и медленно вошёл в неё.
Она вскрикнула, но не от резкой боли, а от неожиданности и этого непривычного, скользкого вторжения. Палец двигался внутри, растягивая, подготавливая путь. Он сделал это несколько раз, и странным образом... это не было так ужасно, как она боялась. Смазка делала своё дело, притупляя остроту.
Затем он обильно смазал свой член. Она слышала за спиной влажные, похлюпывающие звуки.
— Ну, посмотрим... — пробормотал он, и она почувствовала, как тупой, скользкий наконечник его члена упирается в то же место, что и палец.
Он надавил. Было сопротивление, тугая, живая упругость её тела, давящая обратно. Но не было той дикой, рвущей боли, что была с Чаром. Было сильное, распирающее давление, которое медленно, сантиметр за сантиметром, побеждало. Он вошёл. Глубоко. И на его лице, которое она не видела, но могла почувствовать по замершему дыханию у неё за спиной, отразилось крайнее удивление.
— Ты... — он хрипло выдохнул. — Ты... как будто... не впервой.
Это не было вопросом. Это было констатацией, смешанной с животным, радостным изумлением. Он ожидал слёз, борьбы, намного большего сопротивления. А тут... тело, хоть и напряжённое, приняло его с пугающей, почти готовой податливостью.
Он начал двигаться. Сначала медленно, осторожно, всё ещё не веря своей удаче. Но с каждым толчком его уверенность росла. Движения стали быстрее, энергичнее, напористее. Он держал её за бёдра, притягивая к себе с каждым толчком. Его яйца, тяжёлые и горячие, с шлёпающим звуком бились о её промежность, о её собственные, мокрые от возбуждения и смазки складки, которые предательски пульсировали в такт этим грубым толчкам.
Она стонала. Не так, как тогда. Тогда это были сдавленные крики ужаса и боли, застрявшие в горле. Сейчас стоны были низкими, прерывистыми, вырывающимися против её воли. В них была боль — да, тупая, глухая, растягивающая боль. Но была и... наполненность. Та самая.
Это было совершенно иначе. Член Чара был инструментом инстинкта, неумолимым и чуждым, с тем чудовищным узлом, что распирал её изнутри, как кляп. Это
Соседка по даче Ирина Андреевна