ощущения, что она вся — одно большое, грязное, пахнущее чужим секретом пятно.
Дорога домой растянулась в бесконечную вереницу ступенек, поворотов и встречных взглядов, от которых она прятала глаза. Каждый встречный казался ей обвинителем, способным учуять её позор. Ей казалось, что жидкость, медленно сочащаяся из неё, обязательно проступит сквозь ткань юбки, выдаст её всем.
Дома было тихо и пусто. Тяжёлое дыхание матери доносилось из спальни, пахло чем-то жаренным и сигаретами. Это отсутствие — отсутствие материнского любовника, отсутствие бодрствующей матери — было подарком, маленькой отсрочкой.
Она заперлась в ванной. Включила воду погорячее, почти обжигающую. Скинула одежду, смотрела, как грязное бельё падает комком на кафель. В зеркале на неё смотрело бледное, чужое лицо с синяками под глазами. На внутренней стороне бёдер засохли полосы — рыжеватые и белые.
Она залезла в ванну и села, чтобы вода хлынула прямо между ног. Поначалу было больно. Она взяла мыло и мочалку и начала тереть. Жёстко, до красноты, до новой, чистой боли, пытаясь стереть не просто запах и следы, а само ощущение — память мягкого и влажного языка, тупого давления, распирания и той горячей, чуждой пульсации внутри. Она мылась долго, пока кожа не стала стянутой и горячей, а вода не остыла. Запах мыла перебил всё остальное, но ощущение пустоты и лёгкого, ноющего жжения внутри осталось.
Она надела старую футболку и шорты, а затем, отведя пса в ванную, закрыла дверь. Мытьё прошло быстро и без эмоций — она просто смывала с его шерсти улики, следы травы, земли и запах того, что произошло. Когда пес был почти сухим, она заставила его лечь на бок на кафель.
Её руки были холодными. В голове чётко стояли строчки, найденные на каком-то сомнительном форуме, прочитанные с сухим, беззвучным вниманием, как инструкция к опасному прибору.
«Обхватите шкуру, закрывающую пенис, возле основания, рядом с мошонкой...»
Она так и сделала. Кожа в её пальцах была мягкой, тёплой, подвижной. Пёс вздохнул, но не сопротивлялся. Она начала тереть — быстро, методично, как было написано. Сначала ничего. Потом под её пальцами что-то начало меняться. Уплотнение стало твёрдым, объёмным, начало выдвигаться вперёд, вытягивая за собой кожу. Это была та самая «луковица» — раньше она чувствовала её только изнутри, распирающую до боли. Теперь она видела, как она формируется снаружи: огромная, гладкая, налитая кровью шишка у основания его члена, которая с каждой секундой становилась всё больше.
Инстинктивно, почти панически, она рванула кожу вперёд, пытаясь стянуть её за этот набухающий шар, как советовала инструкция. Кожа поддалась, но луковица уже была слишком большой. Она застряла, огромная и пульсирующая, а его член, полностью эрегированный, теперь стоял твёрдым, угрожающим стержнем.
Девушка замерла. Перед ней была грубая биологическая механика во всей её откровенности. Инструкция предлагала следующий шаг: взять в рот.
Она наклонилась, чувствуя, как желудок сжимается от спазма. Запах был густым, животным. Она коснулась губами, потом кончиком языка. Вкус был горьковатым, солоноватым. Не отвратительным в привычном смысле, но глубоко, сущностно чужим — вкус другого вида, другая биология.
Она попыталась обхватить его губами, следуя холодной логике эксперимента, но её челюсти напряглись, а тело пронзила дрожь. В голове вспыхнуло воспоминание: не боль, а именно это — ощущение этой самой луковицы, распирающей её изнутри, запирающей её. Её собственный рот, сжатый вокруг этого органа, стал вдруг жутким зеркалом того, что произошло с её телом.
Пёс заёрзал, издал короткий, хриплый звук. Его бёдра дёрнулись в мелком, непроизвольном толчке — рефлекторном движении к тому, что он сейчас чувствовал. Этот маленький толчок стал последней каплей.
Она резко отпрянула, отпустив его. Член качнулся, всё ещё твёрдый и налитый, с этой
Стояло очень знойное лето