же... это было человеческое. Целенаправленное. Он контролировал ритм, глубину, угол. Он хотел этого, и его желание было осязаемо в каждом движении. Боль была не рвущей, а скорее жгучей от растяжения, смешанной с непривычным, глубоким давлением на внутренности. И это давление... оно будило что-то. Что-то постыдное и глубокое.
Её сознание раздваивалось. Одна часть, холодная и наблюдающая, фиксировала: Вот так. Вот так люди. Это не дико. Это... расчётливо. И он удивлён, что у меня получается. Другая часть тонула в телесных ощущениях: в жаре, разливающемся по низу живота, в странной полноте, в звуке шлёпающей плоти и его тяжёлом дыхании. Стыд никуда не делся. Он горел на щеках. Но он стал фоном, туманом, сквозь который ярче пробивались именно эти грубые, физические сигналы.
Она не кончала. Не могла. Но её тело реагировало — предательски влажное, сжимающееся волнами на его члене, отвечающее на ритм, который он задавал. И в этом был самый страшный парадокс: в этом насилии над её волей (ведь она разрешила, она пришла) было что-то, что её собственное тело, уже испорченное первым опытом, признавало и на что откликалось. Это было не освобождение. Это было новое, более сложное и от того ещё более унизительное рабство.
Внезапно его движения стали резкими, отрывистыми. Он вырвался из неё с мокрым звуком, и прежде чем она успела понять, что происходит, его руки грубо перевернули её на спину на диване. Воздух с силой вырвался из её лёгких от неожиданности.
Он не дал ей опомниться. Его тело, тяжелое и потное, двинулось вверх, вдоль её тела, нависая над ней. Ладонь с силой легла ей на лоб, прижимая голову к подушке. В глазах мелькнула дикая, неконтролируемая жадность.
— Открой, — хрипло прошипел он, и его другой рукой он направил свой член, мокрый от её смазки и его пота, к её лицу.
Она инстинктивно сжала челюсти, зажмурилась, но его пальцы впились в её щёки, болезненно разжимая их. Следующим мгновением её рот был насильно заполнен. Не так, как раньше, когда она сама неуклюже пыталась его взять. Теперь он глубоко, до самого горла, засунул в него себя, давя на корень языка. Она захлебнулась, забилась, её тело выгнулось в дугу под ним. Звук, который она издала, был не стоном, а булькающим, удушливым хрипом.
Сравнение ударило её с невероятной силой.
Тогда, с Чаром: Боль была дикой, рвущей, отчуждающей. Это была боль от вторжения другого вида, от биологического механизма, не имеющего к ней отношения. Стыд был острым, жгучим, но чистым — стыдом перед природой, перед собой, перед нарушением самой основы миропорядка. Она была вещью для инстинкта.
Сейчас, с ним: Боль была иной. Это была боль от грубой человеческой силы, от демонстрации власти. Стыд был грязным, социальным, липким. Она была не вещью для инстинкта, а вещью для него. Для этого конкретного, мерзкого мужчины, который видел в ней не суку, а «доступную девчонку», новую игрушку, более покорную, чем её мать. Его член во рту был не актом случки, а актом унижения, меткой собственности, плевком в лицо всему, что в ней оставалось человеческого.
Её тело сопротивлялось, давилось, слезы текли из закрытых глаз, смешиваясь со слюной и его смазкой. Но где-то в глубине, в самом тёмном углу её сознания, наблюдатель отмечал: Так. Значит, и так бывает. Это тоже вариант. Рот — это тоже дыра, которую можно использовать. Не только та.
Его оргазм наступил быстро. Горячая, густая и горькая жидкость ударила ей в горло. Она закашлялась, пытаясь вытолкнуть его, но он крепко держал её голову, не позволяя отстраниться, пока не выдохся сам, тяжко обмякнув всем
Как я приобщал жену к свингу (продолжение)