массивной, невозможной луковицей у основания. Он смотрел на неё невинным, но уже затуманенным возбуждением взглядом.
Всё её намерение — контролировать, понять, «приручить» процесс — рассыпалось в прах. Она не приручила ничего. Она лишь механически разбудила ту же самую силу, которая уже использовала её, и теперь с ужасом смотрела на её готовый к действию инструмент. Инструкция оказалась просто описанием механизма. Она не давала власти. Она лишь показывала, как включить машину, у которой нет кнопки «выкл».
— Выйди, — прошептала она, голос сорвался.
Пёс поднялся, его член медленно начал скрываться в складках кожи. Она осталась сидеть на холодном кафеле, чувствуя на языке горьковатый привкус и понимая только одно: некоторые двери, будучи открытыми, уже не закрываются. А знание, добытое таким путём, не даёт силы — оно лишь приковывает к тому, что теперь известно во всех своих необратимых подробностях.
Шли дни, тяжёлые и непрозрачные, как грязное стекло. Тот опыт в гаражах не отпускал. Он всплывал не яркими воспоминаниями, а соматическими эхом: внезапной дрожью в ногах при виде Чара, спящего на коврике; смутным, стыдным теплом внизу живота, когда мысли сами собой уползали в тот грязный угол; ноющей, почти призрачной болью, которая казалось, жила где-то глубоко в костях таза.
А ещё — звуками. Каждую ночь сквозь стену доносились те же звуки: приглушённые стоны матери, скрип кровати, хриплое, знакомое сопение её ухажёра. Раньше они лишь раздражали. Теперь они прожигали дырку в сознании. Она лежала, уткнувшись лицом в подушку, и тело её, преданное и запутавшееся, реагировало на эти звуки против её воли. Возникало то самое «жгучее любопытство», смешанное с острым, ядовитым стыдом. И в голове, поверх звуков из спальни, накладывались другие: тяжёлое дыхание, рычание, влажный шорох травы под коленями.
В одну из таких ночей, после особенно долгого и шумного сеанса за стеной, это стало невыносимым. Руки сами потянулись вниз, под простыню. Она думала не о парнях из школы, не о героях из фильмов. Её воображение, испорченное и конкретное, услужливо подсовывало картинки: её мать в тех же позах, этого мужчину над ней... и Чара. Его мягкий язык, его давящая тяжесть, распирающая боль. Это было осквернение, мазохизм, безумие — но именно эта гремучая смесь высекла в её напряжённом теле первую, неконтролируемую искру. Она кончила быстро, тихо и грязно, укусив кулак, чтобы не застонать, а после лежала, ненавидя себя до слёз, чувствуя, как липкий холод разочарования смешивается с физической разрядкой.
****
Именно в такое утро, после очередной их бурной ночи, всё и произошло. Мать, хмурая и невыспавшаяся, ушла по делам. В квартире воцарилась тягучая, сонная тишина. Она лежала в своей комнате, пытаясь читать, но буквы расплывались. По телу бродило знакомое, назойливое беспокойство.
Дверь в её комнату открылась без стука.
На пороге стоял он. Мамин ухажёр. В чёрно-серой футболке и выцветших спортивных трусах. Он выглядел помятым, невыспавшимся, но его глаза, обычно мутные, сейчас были непривычно зрячими и сосредоточенными. Он стоял, опираясь о косяк, и смотрел на неё. Молча. Слишком долго.
Она замерла, рука непроизвольно сжала край одеяла. Этот взгляд был не таким, как всегда. В нём не было привычного напускного безразличия.
— Мамка ушла, — наконец произнёс он хриплым от сна голосом. Не спрашивая, не здороваясь. Просто констатируя факт, который делал их наедине.
Он вошёл, оставив дверь открытой, и прислонился к дверному косяку, скрестив руки.
— Как спалось? — спросил он, и в уголке его рта дрогнула ухмылка. — Особенно вчера... подозреваю, не очень. Мы, вроде, немного шумели. Прости, если что. Уж больно твоя мамаша на кураже была.
Бабушкино окно