клитору Беатрис и начала ритмичные, пульсирующие движения языком, чередуя их с лёгкими посасываниями. Она чувствовала, как тело девушки над ней постепенно напрягается, как учащается её дыхание. Это была чистая механика, доведённая до автоматизма, но она работала.
— Ой, а это что за татушечка? — Аша склонилась ниже, разглядывая лобок. — «Грязнокровка». А да, их же всем грязнокровкам теперь ставят. А ты первая была, да? И больно было? А тебя еще и клеймили. Каково это? А клеймо-то на заднице сочное! Беатрис, ты когда-нибудь так близко рассматривала? Я — нет. Интересный дизайн, надо сказать, стильно.
«Каково это?» Эхо этого легкомысленного вопроса прозвучало в ушах Гермионы оглушительным грохотом. Она видела, как оживают в памяти струйки дыма от раскаленного металла, слышала собственный вопль, чувствовала восторженные взгляды слизеринцев. Она не ответила. Не могла.
Пальцы Аши, движимые пустым любопытством, раздвинули половые губы Гермионы. — Опа, а тут всё розовенькое и аккуратненькое! Выглядит почти как новенькое. Ты, наверное, специальными заклинаниями всё подтягиваешь, да, профессор? Чтобы капризные не ворчали? Умно.
— Аша, хватит болтать, ты её отвлекаешь, —процедила Беатрис, но в её голосе сквозило скорее лишь легкое раздражение на подругу.
— Да ладно, она же не сбежит! — засмеялась Аша, но её пальцы всё же убрались от самой интимной области. Вместо этого она нанесла два несильных, но звонких шлепка по ягодице Гермионы, больше от скуки. — Мышцы в тонусе, между прочим. Не каждая в её возрасте может похвастаться. Надо бы мне тоже начать упражнения делать... хотя зачем, я и так ничего. — Её рука снова взметнулась и ущипнула сосок Гермионы, уже напряжённый от холода и унижения. — Ой, смотри, как отзывается! Чувствительная.
Для Гермионы это была ироничная пытка, это шумное, бесцеремонное превращение её тела в тему для пустой болтовни и легкомысленного исследования. Её терзала отвратительное чувство, что всё её страдание, вся её трагедия сводились для этой девочки к уровню забавной сплетни. Она работала быстрее, отчаянно, её движения языка стали почти судорожными, лишь бы этот шум, эти прикосновения, этот поток пошлости поскорее прекратились.
Наконец, Беатрис, с силой прижав лицо Гермионы к себе, издала длинный, хриплый стон и затряслась в оргазме, её ноги сомкнулись вокруг головы профессора. Гермиона чувствовала, как внутренние мышцы девушки судорожно сжимаются, как её собственное лицо заливается теплыми выделениями. Она оставалась неподвижной, пока спазмы не стихли. Гермиона, почти задыхаясь, отстранилась, её подбородок, губы, щёки были мокрыми и липкими.
Беатрис, медленно опуская ноги и приводя себя в порядок, снисходительно кивнула.
— Хорошо, как всегда. Вот что значит опыт. Я ценю постоянство.
— Спасибо, мисс Булстроуд, — хрипло выдохнула Гермиона, а затем почистила лицо заклинанием, оставаясь на четвереньках и ожидая следующего приказа.
— Ох, ну вот... а мне тоже теперь хочется чего-нибудь такого, — пропищала Аша, ёрзая на месте и глядя на довольную Беатрис. — После такого зрелища просто невозможно усидеть!
Не дожидаясь ответа, она быстрыми, резкими движениями сбросила с себя мантию, затем стянула платье и, наконец, кружевное бельё, оставаясь совершенно голой. Её тело было миниатюрным, подтянутым, с маленькой, но упругой грудью. Кожа её была смуглой, красивой, с тёплым оливковым оттенком, унаследованным от матери, и от неё исходил лёгкий, экзотический запах то ли сандала, то ли иного благовония, смешанный с молодой плотью. И в этом обнаженном виде сходство с молодой Парвати было почти пугающим. Такие же изящные ключицы, тот же мягкий изгиб талии, даже родинка на левом бедре была почти на том же месте. Гермиона видела это тело – точь-в-точь такое – двадцать лет назад, в паре метров от своей кровати,
Это странное, незнакомое чувство