обзавидовалась... она всегда говорила, у тебя... классная задница...
«Джинни, тебе нравилась моя задница? Чего еще я не знаю?»
— Да, вот так, тетя, — он шлепнул её по ягодице, и боль смешалась со стыдливым удовольствием. — Дави на меня. Ты же хочешь этого! Я чувствую.
И её тело ответило. Ноги нашли новый упор. Мышцы живота и бёдер напряглись, и она сама, к своему ужасу, начала двигать бёдрами навстречу его толчкам. Сначала робко, затем всё увереннее, мощнее, находя свой ритм в унисон с его яростными движениями. Она подмахивала ему, глубже принимая его огромный член, и от этого тёплая волна внутри превратилась в бушующий поток.
«Нет. Нет, нет, нет. Остановись.» Но она не могла. Он слишком хорош. Он слишком... похож на Джинни в своей безудержности. Или на Дина? О, боги, что она делает?
Он трахал её с той же безудержной страстью, с какой Джинни могла бы ринуться в атаку. И делал это, наслаждаясь и смеясь. Его огромный член методично растягивал её, заполнял, а её собственное тело ему помогало.
— О да... вот так... ты чувствуешь? Ты чувствуешь это? — застонал он, почувствовав, как её внутренние мышцы начали ритмично сжимать его. Его движения стали ещё более целеустремлёнными, он инстинктивно нашёл угол, который заставил её невольно выгнуть спину и сильнее податься навстречу. — Ты кончаешь, тетя Гермиона? От сына своей лучшей подруги? Мерлин, это же прекрасно!
Из её горла вырвался длинный, сдавленный стон, который можно было принять за согласие.
И мощный оргазм обрушился на неё. Это было извержение, землетрясение, выворачивающее душу наизнанку. Волна накатила из всего тела сразу — от кончиков пальцев, впившихся в ткань столика, от мурашек, побежавших по спине, от судорожного сжатия мышц живота. Но эпицентром был таз. Влагалище сжалось вокруг его члена с такой чудовищной, животной силой, что ей показалось, будто оно хочет раздавить его, впитать в себя источник этого невыносимого, позорного наслаждения. Спазмы следовали один за другим, не ослабевая, а лишь нарастая, выжимая из неё звуки, похожие на рыдания, на мольбу, на признание полного поражения. Она кричала, но в крике не было слов — только хриплый, захлебывающийся вой, пока её тело билось в конвульсиях, полностью подчинившись грубой физиологии и унизительному восторгу.
Её оргазм подхватил его, подтолкнул к краю. С громким, победным рёвом, смешанным со смешком торжества, он вжался в неё в последний, самый глубокий раз и излился. Горячие потоки его семени били прямо в шейку матки, заполняя её, будто стремясь проникнуть ещё глубже, прямо в самое нутро, которое навсегда осталось пустым и бесплодным. Он оставался в ней, тяжело дыша, его вес давил на неё.
И в этот момент, среди судорог своего первого позорного оргазма, мысль пронзила её, острая и ясная: «Я стерилизована. Но если бы нет... С такой силой, так глубоко... я бы непременно забеременела. От сына Джинни. От этого мальчишки.» Эта чудовищная, невозможная мысль, смесь биологического ужаса, самого глубокого унижения и извращенной похоти, вызвала вторую волну. Её внутренние мышцы сжались с новой силой, выжимая из него последние капли и вырывая у него новый, изумлённый стон. Она кончила снова, тихо, про себя, чувствуя, как её душа окончательно разрывается на части.
Он не вынул член сразу. Он оставался внутри её киски, тяжелый и влажный от их смешанных соков. Гермиона ощущала его всей внутренней поверхностью своего влагалища, пульсирующего от недавних спазмов. Он был огромен даже в состоянии постепенного угасания, всё ещё плотно заполняя её. Она чувствовала каждое изменение: как твёрдая, почти каменная упругость начинала мягко сдавать, превращаясь в тёплую, податливую тяжесть. Эта медленно
Петрович