опадающая плоть внутри неё была живым напоминанием о только что пережитом насилии-наслаждении. С каждым ударом её собственного сердца она чувствовала, как он чуть смещается внутри её переполненного, горячего влагалища, вызывая слабые, стыдные отголоски удовольствия в перевозбуждённых тканях.
Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало кожу на её спине. Затем он медленно наклонился вперед, влажный от пота, навис над ней. Его живот и грудь прижались к спине Гермионы. Его левая ладонь легла на столик в сантиметре от её собственной. Правая рука скользнула по её мокрому от пота боку и обхватила её правую грудь. Его пальцы не сжимали, а касались кожи легко, почти воздушно, скользя по соску, лаская его подушечкой большого пальца. Гермиона замерла, парализованная двойным ударом. Это было почти... нормально. И от этого осознания по её коже побежали мурашки, не от отвращения, а от какого-то извращённого, предательского голода по чему-то, что было украдено у неё двадцать лет назад. А в глубине влагалища, вокруг этого постепенно смягчающегося, но всё ещё занимающего её всю члена, предательски дрогнула ещё одна слабая, стыдная пульсация. Она ненавидела это. Ненавидела своё тело за этот отклик.
Он убрал прядь её волос с левого уха. Его губы коснулись раковины, дыхание было горячим и влажным. Сначала просто прикосновение, затем — легкий поцелуй. Она вздрогнула всем телом, и это не было судорогой отвращения.
— Ну что, тётя Гермиона, — прошептал он прямо в ухо, и его голос звучал низко, интимно, без насмешки и без вызова. — Ты так громко кричала... Кончила аж два раза подряд. Неужели тебе так понравилось? Мой член? Я в тебе?
Стыд накатил такой горячей, тошнотворной волной, что у неё потемнело в глазах. Лгать было бесполезно. Её тело всё уже сказало за нее, прокричало на весь кабинет. Она зажмурилась, чувствуя, как кончик его языка коснулся края её уха, провёл по коже. Горькая правда была в том, что он действительно был великолепен. Его размер, его напор, его неудержимая энергия — это был самый мощный, всепоглощающий оргазм, который она испытывала за двадцать лет каторги. А теперь — эти простые прикосновения... Тело, измученное годами механического использования, ответило с такой яростью и такой тоской, что испугало её саму. Этот мальчишка ласкал её после того, как использовал. И ей от этой ласки было невыносимо больно.
Она открыла глаза. Голос, когда он наконец вырвался, был низким, лишённым всяких интонаций, кроме усталой, горькой прямоты.
— Да, — сказала она тихо, но чётко, не пытаясь ничего приукрасить или обыграть. — Мне очень понравилось. Ты был великолепен. Я кончила два раза. Это... это был самый сильный оргазм, который у меня был за долгие годы.
Признание, вырвавшееся наружу, обожгло её. Произнести это вслух — значило сделать это истиной не только для тела, но и для разума. Её душа, и без того израненная, казалось, корчилась и рвалась на клочья где-то внутри грудной клетки, не в силах вместить этот кошмар: самое большое унижение и самое мощное физическое наслаждение её взрослой жизни были одним и тем же событием, а их причиной был этот жизнерадостный испорченный мальчик.
— Рад, что тебе понравилось, тётя Гермиона, — произнёс он.
Он получил то, что хотел: не просто использовал её, а заставил получить удовольствие и признать это удовольствие вслух.
— Да... — выдохнул он наконец, поднимаясь и с влажным звуком вынимая свой член из нее Он легко пошлепал её по ягодице с восхищённым одобрением. — Ты и вправду лучшая во всем, тётя Гермиона. Мама не врала. Жалею только об одном, что раньше пропускал твои «практические занятия». Довольствовался
?Никому не отдам, буду послушной всю жизнь...?