— Оля... я сейчас... не могу... - успел я выдохнуть, чувствуя, как все мое существо сжимается в тугой, горячий узел.
Она поняла. В последний момент, с почти животной ловкостью, она соскользнула с меня и снова наклонилась. Её губы обхватили меня, и как раз в этот момент я кончил - долгой, мощной, изматывающей пульсацией, которая, казалось, выжимала из меня всю жизненную силу. Она приняла всё, и на этот раз, когда она подняла голову, капли моей спермы остались на её губах и подбородке. Она тяжело дышала, смотря на меня снизу вверх, и в её взгляде читалась усталая, глубокая, взаимная удовлетворенность.
Она не пошла сразу смывать. Просто упала рядом, прижавшись ко мне всем телом, липким, пропахшим нами обоими. Ее рука легла мне на грудь, а щекой она уперлась в мое плечо. Мы не говорили ни слова. Не было сил. Было только это гудящее, пустое, блаженное спокойствие после долгого, извилистого пути к взаимному краю. В этой тишине и близости не было ни стыда, ни сожалений, только простая, животная правда двух тел, нашедших друг в друге то, чего так не хватало.
***
Эта неделя в Киеве пролетела как один долгий, жаркий, вырванный из реальности сон. Днем я гулял по красивому городу, любуюсь им, но все мысли уже были там, в уютной гостинице, где меня ждала она. Вечера и ночи мы прожигали друг в друге с ненасытной жадностью, будто пытаясь втиснуть в эти несколько дней целую совместную жизнь. Мы говорили обо всем, кроме главного. Я упивался её смехом, её умом, её взглядом. И с каждым днем внутри меня росло щемящее, сладкое и мучительное чувство, которое я боялся назвать, но это была любовь. Любовь, пришедшая не вовремя и не туда. Если бы не маленький Илюшка, чье личико вставало перед глазами в редкие мгновения тишины, я бы, кажется, нашел в себе смелость перевернуть всю жизнь с ног на голову. Но я был связан. Не только обещаниями, а тяжестью ответственности, въевшейся в кости. Я был отцом.
День отъезда настал как приговор. Буксир с траулером на тросе ждал у причала завода. Мои вещи были упакованы. Мы стояли в номере, и в воздухе висело невысказанное.
— Ты напишешь мне? - тихо спросила Оля, глядя в окно. На ней было то самое платье, в котором мы познакомились. Её слова прозвучали как нож. Я понял, что за всю эту неделю ни разу не обмолвился о жене. Не солгал прямо, просто... утаил. И теперь эта ложь молчания давила на горло.
— Я... обязательно, — выдавил я, понимая всю гнусность этой лжи. Обязательно? А что я напишу? Как растёт мой сын Илья? Как поживает моя жена Лена? И я прекрасно знаю, что писать тебе нельзя. Потому что есть Лена. Потому что есть сын. Потому что я женат.
Мы спустились вниз. У выхода из гостиницы она вдруг обернулась и прижалась ко мне в последнем, отчаянном поцелуе. Ее губы дрожали.
— Сергей, - прошептала она, и по ее щеке скатилась первая, блестящая слеза: - Будь счастлив!
Она не стала ждать, пока я найду слова - какие слова могли быть уместны? Развернулась и почти побежала по улице, даже не оглянувшись. Я стоял, как истукан, с тяжелым чемоданом в руке, и смотрел ей вслед, пока ее фигура не растворилась в майской дымке утра.
И только тогда, когда трамвай увез её из вида, я с холодным ужасом осознал: я даже не спросил ее полного адреса. Не спросил, где она живет, где учится. Будто стер её из будущего одним махом. Будто
Как во мне родилась рабыня