изгиб её полного, зрелого тела — тяжёлые груди, свободно свисающие вниз и мерно покачивающиеся в такт движениям, широкие бёдра, округлые ягодицы, на бледной коже которых дрожали блики. На внутренней стороне бедер, в тени, влажно поблёскивало. Она была вся — плоть, тепло, податливость. Капли пота стекали по её спине, поблёскивая в резком свете, собираясь в ложбинке поясницы.
Сзади, вцепившись одной рукой ей в распущенные светлые волосы, а другой сжимая грудь, стоял Олег Владимирович. Его тело, коренастое, жилистое, покрытое испариной, контрастировало с её мягкостью. Каждый мускул на его спине и ягодицах был напряжён, перекатывался под кожей. Он двигался яростно, ритмично, и при каждом толчке её тело вздрагивало, кожа на ягодицах ходила ходуном, груди тяжело качнулись вперёд, ударяясь друг о друга.
Он трахал её с какой-то отчаянной, звериной силой. Не как любовницу, а как последнюю женщину в мире, вымещая на ней всю усталость, всю тоску по дому, всю злость на эту долбаную жизнь.
Его член — длинный, жилистый, с тёмной, набухшей головкой, блестящий от смазки — входил в неё снова и снова, исчезая почти целиком. Но входил не туда, куда я ожидал. Не во влагалище. Он трахал её в задницу. Я даже не знал, что так можно, что женщины на такое соглашаются. А она не просто соглашалась — она принимала его жадно, глубоко, всем телом.
Головка упиралась в тугое колечко, растягивала его, продавливала — и входила. Потом ещё глубже, пока член не исчезал почти полностью. Только яйца хлопали по её промежности, отмечая каждый глубокий заход, и этот влажный, ритмичный звук смешивался с её приглушёнными стонами.
Было видно, как она принимает его — жадно, глубоко, всем телом. Каждый мускул её спины, каждое вздрагивание ягодиц говорило о том, что ей это нравится. Что она не просто терпит — она хочет, она тает, она плавится под ним.
Влажные, хлюпающие звуки заполняли каюту, казалось, их было слышно даже сквозь ровный, могучий гул буксира за бортом.
Она вскрикнула — коротко, сдавленно, уткнувшись лицом в столешницу. Её тело напряглось, выгнулось, ягодицы свело судорогой. Он зарычал в ответ, входя в неё до самого предела, замирая на секунду, чувствуя, как её внутренние мышцы пульсируют вокруг него, выжимая, догрызая последние капли удовольствия.
Они замерли на мгновение — живая скульптура страсти, освещённая безжалостным прожектором. Потом он медленно, неохотно вышел из неё, и из тёмного, припухшего после такого напора колечка ануса потекла густая, белая струйка — смесь его семени и её соков. Она потекла по внутренней стороне бедра, по ноге, собираясь в тёплую лужицу на полу у её босых ступней.
Оксана обмякла, опершись на стол, тяжело дыша. Её грудь всё ещё вздымалась, соски дрожали. А он стоял сзади, сжимая в кулаке свой ещё не остывший член, и смотрел на неё с чувством, в котором смешались удовлетворение, злость и что-то очень похожее на нежность.Оксана, вцепившись в столешницу, только мычала, откинув голову назад, подставляя шею под его жадные поцелуи-укусы. Её рот был приоткрыт, язык облизывал пересохшие губы, глаза закатились так, что видны были только белки. Пучок светлых волос окончательно растрепался, мокрые пряди прилипли к вспотевшему лбу и шее.
Несколько мгновений они стояли так, тяжело дыша, соединённые, мокрые, блестящие в свете прожектора. Потом он медленно вышел из неё, и я увидел, как по внутренней стороне её бедра медленно стекла густая, мутная струйка — смесь их обоих, блестящая в резком свете.
Я отшатнулся от окна, чувствуя, как бешено колотится сердце. В паху горело, давило, требовало выхода. Стоял в темноте рубки, тяжело дыша, приходя в себя. Внизу, в каюте, зажёгся
Мой Поручик Ржевский