она была, оказывается, у неё, талия, вопреки полноте, перехваченная пояском так, что подчёркивался переход к широким, крутым бёдрам. Бёдрам, за которые хватаются и держатся. Тем самым, что так яростно сжимал вчера Олег Владимирович.
Халат доходил до колен, но когда она шагнула внутрь, пола распахнулась, и я увидел ногу — полную, гладкую, с округлым коленом и икрой, переходящей в тонкую щиколотку. На босу ногу — простые тапки, домашние.
Волосы, влажные после душа, собраны в небрежный пучок, но несколько светлых прядей выбились, лежат на шее, на висках, на лбу. Шея — я раньше не замечал, какая у неё шея: длинная, чистая, с ямочкой внизу, где бьётся пульс. Лицо без косметики, чистое, с лёгким румянцем, с мелкими морщинками у глаз — но глаза эти, серые, чуть с хитрецой, смотрят тепло и как-то... понимающе. И губы — полные, чуть припухшие, без помады, но такие живые, такие... я вспомнил, как вчера они были приоткрыты, когда она стонала, уткнувшись лбом в стол.
Она поставила поднос на откидной столик, откинула полотенце. Движения плавные, хозяйские, уверенные. При каждом движении халат натягивался на груди, на бёдрах, и я ловил себя на том, что провожаю взглядом каждую складочку, каждую выпуклость.
— Та не виправдовуйтесь, — сказала она, заметив мой взгляд, и в голосе её не было осуждения. — Я ж не осуждаю. Любуйтеся, якщо хочете. Я на вас теж люблюсь.
Она усмехнулась, чуть склонила голову, и я понял: она всё видит. Всё, что творится у меня в голове. И не просто видит — ей это нравится.
Я представил, как этот халатик падает с её плеч. Как она стоит передо мной — вся, целиком, без утайки. С этими тяжёлыми грудями, с широкими бёдрами, с мягким животом, с круглыми, тугими ягодицами. Представил, как она выгибается подо мной, как стонет, прикусывая губу, как её пальцы впиваются мне в спину, как её ноги обвивают мою талию. Представил, что это я стою сзади, вцепившись в её бёдра, а не Олег Владимирович. Что это я вхожу в неё — глубоко, жадно, до самого конца, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, как её тело принимает меня целиком...
В паху привычно и знакомо запульсировало.
А она стояла, смотрела на меня и, кажется, всё читала по глазам. Усмехнулась краешком губ, чуть наклонила голову. И в этом движении было столько женской мудрости, столько понимания, столько... обещания.
— Сьогодні ввечері, — сказала негромко, с той самой хрипотцой, от которой у меня мурашки по спине побежали. — Я вас запрошую на вечерю. Не сюди, не самотужки. У кают-компанії. Приходьте, як стемніє. Гарну вечерю зроблю.
И вышла. Тихо, плавно, оставив после себя запах — не духов, нет, просто женщины, просто тёплого тела, просто чего-то такого, отчего у меня пересохло во рту и заныло в паху.
Внизу, на корме, Маринка засмеялась чему-то звонко, и смех унёс ветер. Я перевёл взгляд в окно — и увидел уже не просто пять девчонок в комбинезонах. Я увидел пять молодых, красивых тел.
Картошка остывала, а я стоял у окна и смотрел на воду, пытаясь унять дрожь в руках.
***
День тянулся бесконечно. Я крутился по кораблю, делая вид, что проверяю трюмы, заглядывал в машинное отделение, перекладывал бумаги в каюте — лишь бы убить время. Мысли то и дело сворачивали на вечер. На девушек. На то, как они будут выглядеть без этих дурацких комбинезонов.
К семи солнце начало клониться к закату, берега потемнели, по воде потянулась золотая дорожка. Я заперся в каюте, встал перед маленьким зеркалом и долго решал, что надеть. Китель отмёл сразу
Все происходит только к лучшему.