чем-то занять руки и голову, чтобы не думать о том, что творится внизу.
Но голову обмануть трудно.
Рубка находилась на верхней палубе, и из её окон открывался отличный обзор на всю переднюю часть. Ту самую, где вчера... Я отогнал воспоминание, стал включать и выключать штурманское оборудование.
Внизу, на палубе, залитой ярким майским солнцем, кипела работа.
Пять девчонок в белых комбинезонах, которые вчера показались мне такими мешковатыми, сегодня выглядели совсем иначе. Я понял, что вчера просто не рассмотрел. Комбинезоны были из тонкой, почти невесомой ткани — такой, что на солнце просвечивала насквозь. Кое-где на них красовались пятна краски — жёлтой, голубой, зелёной, — засохшие, въевшиеся в материю, но это только привлекало взгляд, заставляя рассматривать каждое пятно, каждую складку.
Ткань обтягивала их так, что я мог разглядеть каждую ложбинку, каждую выпуклость. И под этой белой полупрозрачностью угадывалось такое...
Маринка, рыжая, стояла на козлах, дотягиваясь валиком до верхней кромки переборки. Комбинезон на ней был в синих разводах, а на ягодицах — большое жёлтое пятно, высохшее и твёрдое, отчего ткань там топорщилась и ещё сильнее обтягивала круглоту. Когда она тянулась вверх, комбинезон натягивался так, что прорисовывал каждую линию — узкую талию, крутой изгиб бёдер, и то, как ягодицы напряглись, удерживая равновесие. Под тонкой тканью угадывались трусики — маленькие, видимо, стринги, потому что никаких линий не было видно, только лёгкая тень в ложбинке.
Брюнетка, та, что вчера закусывала губу, мешала краску в ведре. Она нагнулась, и на груди комбинезон отвис, открывая глубокую ложбинку. Там, под белой тканью, угадывался край кружевного лифчика — тёмного, может быть, чёрного. На животе у неё расплылось большое голубое пятно, и ткань в этом месте стала жёсткой, топорщилась, когда она двигалась.
Две другие, Света и Ира, красили нижнюю часть переборки, сидя на корточках. В этой позе комбинезоны натягивались на бёдрах до звона, прорисовывая каждую округлость, каждую складочку. У Светы на пояснице темнело мокрое пятно пота — ткань прилипла к коже, и сквозь неё стала видна родинка, тёмная, на самой границе, где комбинезон уходил вниз.
Пятая, Катя — тихая, незаметная, с длинной русой косой — подносила им банки с краской, то и дело нагибаясь. Коса падала вперёд, открывая шею, тонкую, нежную, с выбившимися светлыми прядками. На её комбинезоне красовалось разноцветное пятно — похоже, она умудрилась вытереть кисть прямо о себя, и теперь на боку, чуть выше бедра, расплылась целая радуга. Ткань там пропиталась краской, стала почти непрозрачной, но вокруг, по краям, просвечивала кожа.
Я смотрел и не мог оторваться. Вчера они были просто маляры. Сегодня, в этом ярком свете, в этих тонких, обтягивающих комбинезонах, мокрых от пота на спинах и под мышками, с разноцветными пятнами краски на самых соблазнительных местах, они превратились в пять молодых, красивых, дразняще-доступных тел. И мысли, которые лезли в голову, были совсем не капитанские.
— Любуетесь?
Я вздрогнул, обернулся.
В дверях рубки стояла Оксана. В руках — поднос, накрытый чистым полотенцем. Пахло оттуда жареной картошкой с луком и укропом — так, что свело скулы.
И тут я на неё посмотрел. По-настоящему посмотрел. Не как вчера, когда видел просто «повариху, коханку прораба». И не как ночью, когда видел только тело в свете прожектора. А сейчас — живьём, при солнечном свете, в двух шагах.
На ней был лёгкий ситцевый халатик, распахнутый на груди. Тонкая ткань, цветочки по белому полю, подвязанный тонким пояском. Халат облегал её так, что я сразу вспомнил всё, что видел ночью. Грудь высокая, тяжёлая, и верхняя пуговица едва сдерживала напор — ткань натянулась, открывая ложбинку, в которой блестела капелька пота. Талия —
Даня