лизала ему зад. Алёша, который теперь играет по их правилам.
Он предал меня.
Не Виктор. Не Маргарита.
Алёша.
И вдруг стало ясно — до боли, до ясности: мне нет смысла прикрывать предателя. Нет смысла ждать, пока он «вытащит» меня. Живой меня не отпустят. Никогда. Кольца — это не временно. Это навсегда.
Я должна бежать.
Сегодня.
Сейчас.
Ночь была густой, дождь стучал по крыше — тяжёлый, монотонный. Я встала — тихо, чтобы пружины матраса не скрипнули. Кольца звякнули — едва слышно, но мне показалось, что звук разнёсся по всему дому. Сердце колотилось так сильно, что казалось — они услышат. Я подошла к двери. Ручка холодная, мокрая от моих ладоней. Повернула — медленно, миллиметр за миллиметром. Дверь открылась без скрипа.
Коридор — тёмный, холодный. Пол ледяной под босыми ступнями. Я поползла — на четвереньках, чтобы не стучали колени, чтобы не звякали кольца слишком громко. Каждый шаг — боль: кольцо в клиторе болтается, тянет рану, соски оттягиваются, нос тянет вниз. Дыхание рваное, слёзы навернулись снова — от страха, от холода, от надежды.
Выход — в конце коридора. Дверь наружу — тяжёлая, дубовая. Я прижалась к ней ухом. Тишина. Только дождь. Повернула ручку — медленно. Дверь поддалась. Холодный воздух хлынул внутрь — мокрый, свежий, с запахом земли и листьев. Дождь лил стеной — сильный, холодный, тёмный. Я выскользнула — голая, мокрая сразу же, вода стекала по телу, по кольцам, по ранам, обжигая их ледяным холодом. Одежды нет. Её так и не вернули. Только кольца и ошейник — моя новая кожа.
Я кралась по лужам — босыми ступнями по мокрой траве, потом по гравию аллеи. Камешки впивались в подошвы, боль острая, но я не останавливалась. Дождь хлестал по лицу, по груди, по бёдрам, смывая слёзы, пот, остатки всего, что было в бане. Впереди — калитка. Полуоткрытая. Щель тёмная, манящая. Сердце заколотилось от радости — ещё пара минут, и я на дороге. Пойду в полицию. Расскажу всё. Накажу их. Всех.
Я ускорила шаг — почти побежала, кольца болтались, боль простреливала в клитор, в соски, но я бежала. Ещё шаг. Ещё. Калитка близко.
И вдруг — резкий топот лап.
Быстрый, тяжёлый, приближающийся.
Два добермана — чёрные тени в темноте. Один прыгнул — толкнул в спину передними лапами. Я упала — на четвереньки, ладони и колени в луже, грязь холодная, липкая. Второй доберман мгновенно оказался спереди — зубы впились в шею, в кожу под ошейником. Не сильно — контролирующе. Держал крепко, не давая пошевелиться.
И в этот момент почувствовала — горячий, твёрдый, тяжёлый — член у ануса.
Дыхание пса обжигало затылок, запах мокрой шерсти, злобы и мускуса душил, заполнял лёгкие. Второй доберман сзади уже вошёл — толстый, скользкий от дождя член врезался в анус одним резким толчком. Боль разорвала всё внутри — острая, жгучая, как будто меня проткнули раскалённым прутом. Я закричала — коротко, надрывно, звук утонул в шуме ливня, но пёс на шее сжал зубы сильнее, рычание низкое, вибрирующее прошло по горлу.
Он двигался — грубо, ритмично, каждый толчок глубже, растягивал, заполнял, жёг. Кольцо в клиторе раскачивалось в такт, рана пульсировала, кровь сочилась горячими каплями, смешивалась с дождём и влагой, которая предательски текла из меня самой. Тело дрожало — от боли, от холода, от ужаса, от того, что жар внизу живота всё равно нарастал, несмотря на всё. Я ненавидела себя за это — ненавидела так сильно, что слёзы хлынули с новой силой, заливали лицо, смешивались с дождём, с грязью.
Доберман спереди держал крепко — но вдруг замер.
Зубы разжались — медленно, осторожно. Он почувствовал.
Как мою жену при мне отымели