Просто замерла — на четвереньках, в луже, под дождём, с членом другого пса внутри. Слёзы текли по щекам, капали в грязь. Он отпустил шею — полностью. Отступил на шаг. Перед моими глазами оказался его член — красный, горячий, стоящий, блестящий от дождя и собственной смазки. Длинный, толстый у основания, сужающийся к головке, пульсирующий в такт его дыханию.
Я посмотрела на него.
На секунду.
Потом опустила взгляд.
И смирилась.
Открыла рот — сама.
Язык коснулся головки — горячей, солёной, с привкусом дождя и псины. Взяла в рот — медленно, глубоко, до горла. Он зарычал — низко, удовлетворённо. Член толкнулся вперёд — заполнил рот, горло, заставил давиться. Я сосала — механически, без желания, но покорно. Слёзы текли по щекам, капали на его член, смешивались со слюной. Второй пёс сзади двигался быстрее — толчки стали рваными, тяжёлыми, каждый удар отдавался в матке, в позвоночнике, в кольцах, которые раскачивались, тянули, рвали кожу. Я стонала — приглушённо, вокруг члена во рту, звук утопал в дожде.
Они кончили почти одновременно.
Первый — в рот: горячая струя ударила в горло, густая, солёная, с животным привкусом. Я глотала — судорожно, давясь, слёзы текли ручьём. Второй — в анус: жаркая пульсация, сперма заполнила, вытекла горячими каплями по бёдрам, смешалась с кровью, дождём, грязью. Тело содрогнулось — оргазм пришёл против воли, рваный, болезненный, вагина сжалась пустотой, клитор запульсировал под кольцом, влага хлынула, смешалась с их спермой.
Псы вышли — медленно, с влажным чмоканьем. Сперма вытекла горячей струёй, стекла по бёдрам, капала в лужу. Они стояли рядом — тяжело дышали, шерсть мокрая, глаза блестели в темноте.
Я попыталась встать — на ноги.
Один из доберманов тут же рыкнул — низко, угрожающе. Зубы клацнули у плеча — не укусили, но предупредили. Второй толкнул мордой в спину — сильно, грубо. Я упала обратно на четвереньки.
Они загоняли меня — как овцу.
Кусали за пятки, за бёдра, за ягодицы — не до крови, но достаточно, чтобы боль прострелила, чтобы я поняла: вставать нельзя. Только ползти. На четвереньках. Как животное.
Я ползла — обратно к дому. Дождь лил в лицо, грязь липла к коленям, к ладоням, к животу. Кольца болтались, раны горели, сперма пса вытекала из ануса, смешивалась с моей влагой, с дождём. Слёзы текли не переставая — горячие, солёные, капали в лужи. Я ползла — медленно, униженно, под их рычанием, под их зубами, под их взглядом.
На крыльце стояла Маргарита.
Сухая, в халате, волосы собраны, глаза блестят в свете лампы над дверью. Она смотрела сверху вниз — спокойно, с лёгкой улыбкой.
— Вернулась, Мышка?
Голос мягкий, почти ласковый.
Я остановилась у её ног — на четвереньках, мокрая, грязная, дрожащая. Сперма пса текла по бёдрам, кольца пульсировали болью, слёзы смешивались с дождём на лице.
Она наклонилась.
Погладив по голове — как собаку.
— Плохая девочка. Домой.
Дверь открылась.
Я поползла внутрь — на четвереньках, под её взглядом, под взглядом псов, которые шли следом, тяжело дыша.
Утро пришло серое, тяжёлое, дождь стучал по крыше — монотонно, как метроном, отсчитывающий время до конца.
Дверь открылась без стука. Маргарита стояла на пороге — спокойная, в чёрном платье, волосы собраны, глаза холодные. Она не сказала ни слова. Просто пристегнула поводок к ошейнику и потянула. Я встала на четвереньки — рефлекторно, даже не думая. Колени коснулись паркета — холодного, гладкого, отполированного до блеска. Кольца звякнули тихо — едва слышно, но мне казалось, что этот звук разносится по всему дому.
Уборка началась сразу и длилась весь день.
Обычная, изматывающая, безжалостная. Ведро с горячей водой, тряпка в руках, мыло, которое щипало свежие проколы. Я мыла полы — медленно, на
Колобок