Через минуту на столе уже стояли все банки с вареньем, а женщины, хихикая и подталкивая друг друга, принялись раздеваться. Маша стянула платье через голову и осталась в одних босоножках — стройная, загорелая, с аккуратной грудью, на которой соски уже затвердели от предвкушения. Её промежность была как на ладони — нежно-розовые губки, чуть асимметричные, левая чуть длиннее правой, выглядывающий клитор, уже влажный и блестящий.
Зинаида, уже не стесняясь, стащила платье и осталась в огромном кружевном бюстгальтере и трусах. Но через секунду расстегнула и их. Её тело было полным, но красивым по-своему — большая грудь обвисла, но соски оставались тёмными и крупными, как спелые вишни. Живот покрывали мягкие складки, а внизу, меж полных ног, темнел треугольник седеющих волос, из-под которого выглядывали мясистые, зрелые половые губы, уже влажные от возбуждения.
Светлана колебалась лишь секунду. Потом, глядя на Сергея, медленно расстегнула блузку, стянула джинсы, сняла бельё. Она была сложена иначе — спортивная, подтянутая, с маленькой аккуратной грудью и розовыми сосками, которые сразу встали от смущения и возбуждения. Её лобок был гладко выбрит, и это открывало взгляду идеальные формы её половых губ — симметричные, нежно-розовые, чуть припухшие, с маленьким клитором, который только начинал выглядывать из складок. Она была влажной — видимо, от наливки, от вида других женщин, от всего сразу.
— Какая красивая... — выдохнул дядя Миша, глядя на Светлану. Он уже расстегнул штаны, и его член, не самый большой, но аккуратный, с розовой головкой, выглядывал наружу.
Дядя Коля тоже не отставал — его внушительный инструмент с тёмной головкой и толстыми венами стоял так, словно ему было не шестьдесят, а двадцать.
Сергей разделся последним. Его член, самый большой в компании, с загнутой вверх головкой, уже налился кровью и подрагивал в предвкушении.
Дядя Миша, глядя на Машу, которая уже намазывала варенье на свою промежность, вдруг обратился к Сергею:
— Серёжа, а можно я попрошу? Я с твоей женой... ну, а ты со Светланой... сделаешь это? Ложечкой? Я посмотрю. Можно?
Сергей удивлённо поднял бровь, но Маша засмеялась и подтолкнула его.
— Иди, — сказала она. — Я не ревную. А я пока с дядей Мишей посижу, как в детстве. Помнишь, дядь Миш, как я у тебя на коленях сидела, когда маленькая была?
Дядя Миша растроганно закивал, и Маша, взяв баночку с малиновым вареньем и ложечку, уселась к нему на колени, прижимаясь голой промежностью к его ноге. Она набрала полную ложку варенья и, глядя ему в глаза, медленно намазала себе на половые губы — на левую, на правую, на клитор. Варенье стекало по складкам, сладкое, липкое, тёплое.
— А теперь, — прошептала она, — ты будешь собирать. Ложечкой. Аккуратно.
Дядя Миша, дрожа от волнения, взял свою ложку и, глядя, как варенье блестит на её розовых губках, начал осторожно соскабливать его. Ложка скользила по клитору, по складкам, и Маша вздрагивала и постанывала.
— Осторожнее, дядь Миш, — шептала она. — Не порань меня. Но поглубже залезай, там тоже варенье...
Он залезал ложкой глубже, раздвигая губки, собирая сладкую массу, и его член, упиравшийся ей в спину, становился всё твёрже. Маша, в ответ, набрала на свою ложку варенья и, извернувшись, провела ею по его члену, от головки до основания, щекоча и дразня.
— Ох, Машенька... — выдохнул он. — Я сейчас...
— Не сейчас, — прошептала она. — Терпи. Мы только начали.
Тем временем Сергей подсел к Светлане. Она лежала на покрывале, широко раздвинув ноги, и уже успела обильно намазать свои гладкие, розовые губки вишнёвым вареньем. Варенье блестело в свете лампы, стекало по промежности, капало на
Каратистка